Читаем Письма сестре полностью

Это потому, что здесь много отводов для ненастоящего градуса энергии, вроде разрешения вопросов побочных, помощнических, да и реагирование Праховской деловитости и эрудиции. Словом, я на год в будущее смотрю самым розовым образом, а дальше загадывать не стоит; самое худшее легко встретить силами, накопленными за год подъема духа. Где-то педагог предлагает родителям в детях во что бы то ни стало поддерживать эту веселость духа – что на всю жизнь воспоминание об этом будет плюсом в их силах, да и взрослые, не замечая, отдаются иллюзии сейчас, чтобы легче поднять бремя многих часов трезвости? Полное равновесие – унылый признак. Ну, заврался: вышло вроде панегирика «завтра, завтра – не сегодня». Обнимаю тебя, дорогая. Невзирая на мое свинство, пожалуйста, пиши почаще.

Фундуклеевская, № 1.

Твой брат Миша

1889 год. 5 января. Киев

Дорогая моя Аня, крепко обнимаю тебя и поздравляю с Новым годом. Я обменялся письмами с папой и мамой и сейчас опять посылаю им по письму. Папу я уговариваю непременно взять назначение в Казань, хотя бы и на год. На лето все могут съехаться там на даче – и тебе близко, а зимой мама опять в Питер с детьми, – так что переезд особенных затруднений не представит – только перевозка гардероба. А неизменность материального положения весьма важна. Одно только – перспектива нового зимнего одиночества папы. Но мне приходит в голову, что не следует и маме уезжать с Лилей в Питер. Лиля должна выступить в концерте, и Казань, как не такой страшный, но все же оперный город, представляет в этом отношении все удобства.

Мои работы в соборе идут успешно; особенно со времени отъезда Прахова на две-три недели – интервал присутствию кого-то за спиной сильно развязывает руки; хотя заботы и ответственности по горло. Я работаю и вечера, не очень, однако, поступаясь моим «гомеризмом». Канун Рождества я обедал и был на елке у Тарновских – чудные это люди, столько сдержанности, серьезности и самого тонкого внимания к жизни при полной физической возможности всем этим пренебречь. Как твое здоровье и как провела праздники? Черкни, недолго собираясь, полстранички. А помнишь, о чем мы говорили – то чувство, оно, кажется, растет и крепнет, и тем сильнее, чем чаще я доволен собою. Ты знаешь – рассудочность усыпляет, а это чувство – неусыпный показатель. Крепко обнимаю тебя еще раз.

Фундуклеевская № 1 (первый).

Твой Миша

Мои материальные дела великолепны.

1890 год. 1 мая. Москва

Нюта, дорогая моя, ты не должна очень сердиться, что я так давно тебе ни слова; хотя это преступление и не имеет названия. Страшно грубо.

Но что делать, когда моя жизнь все еще состоит только из опьянений до самогрызни и ворчаний на окружающее. Ужасно как-то ожесточаешься. Ты знаешь, что я всю эту зиму провел в Москве и теперь здесь же. Васнецов правду говорил, что я здесь попаду в полезную для меня конкуренцию. Я действительно кое-что сделал чисто из побуждения «так как не дамся ж!» И это хорошо. Я чувствую, что я окреп – т. е. многое платоническое приобрело плоть и кровь. Но мания, что непременно скажу что-то новое, не оставляет меня; и я все-таки, как помнишь, в том стихотворении, которое нам в Астрахани или Саратове (не припомню) стоило столько слез, могу повторить про себя: «О? Vas-tu? Je nen sais rien»[133].

Одно только для меня ясно, что поиски мои исключительно в области техники. В этой области специалисту надо потрудиться; остальное все сделано уже за меня, только выбирай. Помнишь мои намеки на киевскую пассию – я ей изменил, хотя мне все еще дорого воспоминание. Я сильно привязался (и думаю, как только стану на ноги, сделать предложение) к одной особе, которая ближе ко мне и по физической организации, и по общественному положению – и нравственный облик ее не манит тихим пристанищем, как тот, и обещает широкий союз оборонительный и наступательный в борьбе с самим собою. Что всего важнее нам в жизни.

Наприм[ер]: я так привык стремиться, что во мне всякая уверенность влечет охлаждение – вещь превосходная для исполнения работы – но не терпимая в замысле, так же, как и в любви; это моим девятнадцатилетним другом (я, может, клевещу на нее, и мне порядочно бы досталось презрения, если бы этот эпитет до нее дошел) прекрасно почувствовалось, и он с замечательной энергией и стремительностью тотчас выводит меня из опасной уверенности. Кокетлива? Скажешь. Да, и дай бог тогда этому качеству всего хорошего. Она только темная шатенка с карими глазами; но и волосы, и глаза кажутся черными-черными рядом с матово-бледным, чистым, как бы точеным лицом.