Читаем Письма сестре полностью

Милая Нюта, никак не ожидал, распечатывая твое письмо, что оно из Одессы: само собою разумеется, что на марку и штемпель я позабыл посмотреть. Я последнее время все был в заботах, а потому мы и не увиделись, – благо хлопоты мои увенчались успехом. Я получил довольно большой заказ: написать на холстах три панно и плафон на лестницу д [ома] Дункер[148], женатого на дочери известного коллекционера Дмитрия Петровича Боткина[149], работа тысячи на полторы; что-нибудь относящееся к эпохе Ренессанса и совершенно на мое усмотрение.

Теперь обдумываю темы и положительно теряюсь в массе; но не унываю, потому что чувствую, что так выужу что-нибудь по своему вкусу. Аллегорические, жанровые или исторические сюжеты взять? Как ни симпатичны мне первый и третий, а какое-то чувство тянет к моде – к жанру. Теперь я опять уединился в номера С.-Петербург, и покуда все мои планы туриста, сына и брата, если не разлетелись, то отложены до осени. Крепко обнимаю всех наших. Очень рад предприимчивости Лили. Кто это Немировский и вообще попроси Лилюшу дать побольше подробностей предполагаемого турне. В какое время, какие места?

Решил пейзажи с фигурами. Материал огромный: более сотни отличных фотографий Италии; а не утилизировать это усовершенствование глупо. Совершенствование жизненной техники – вот пульс настоящий; он же должен биться и в искусстве. Никакая рука, никакой глаз, никакое терпение не сможет столько объективировать, как фотографическая камера, – разбирайся во всем этом живом и правдивом материале с твоей душевной призмой[150]: об его непризрачные рельефы она только протрется, – потускнела, слишком ревниво сберегаемая. Против чего я горячусь? Против традиций, которые, если бы им было даже и десять – пятнадцать лет от роду (как традиция наших передвижников), уже узурпируют абсолютизмом.

Какая-нибудь дрянная школа постановки голоса, искалечившая много природных даров в какое-то мурлыканье, горло-полосканье и вопли, смеет ставить себя музыкальным диктатором. И какая пошла оргия: бочкообразные бобелины (Клямжинская, Зембрих) изгримасничались в легкие флейточки; несчастные маломерные падчерицы карьеры раздулись в какие-то отчаянные драматические рупоры. Благо много пишется, а еще охотнее дается и слушается бессмысленной поддельной музыки, которая ничего не проигрывает от исполнения (напр[имер] «Паяцы»). Нет, инструментализм голоса и музыка, написанная хорошим автором, – единственные объекты работы. Не правда ли, Лиля? Еще раз обнимаю всех.

Твой брат Миша

Я буду, значит, лето в Москве, и тебе, Нюта, не будет так скучно вернуться в твои душные институтские палестины. Каланчевская, гост. С.-Петербург, № 36.

1893 год. Москва

Милая моя Нюта, как мне досадно, что уже столько раз не заставала меня дома: три дня я гостил в деревне у Любатович[151] – думая помочь своему ревматизму; три дня, с горя, что он ухудшился, и чтобы как-нибудь поддержать бодрость духа для предстоящего начала работ у Дункера уже на холстах и на месте, – я провел с Кончаловскими, у них и ночевал. Наконец в субботу очень бойко начал чертить углем; но ты представляешь, что такое отделывающийся дом: незапирающиеся рамы, хлопанье дверьми и адские сквозняки – словом, я еще больше простудился и решил, пока не поправлюсь, туда ни ногой.

Сейчас сижу дома и поджидаю аванса, в котором мне не откажут и о котором вчера написал, за одну домашнюю работу. Тогда примусь за серьезное леченье, состоящее в ваннах с предварительного, конечно, указания хорошего доктора. Другую часть лечения, т. е. борьбу с ломотой и болями, произвожу и сейчас усиленными приемами салицилки – теперь это признано лучшим средством в острых ревматизмах. Сегодня покуда не выходил: уж очень серая погода; поджидал тебя, думал, не заглянешь ли? Как твое здоровье? Если послезавтра меня не будет до первого [ча]су, то не соберешься ли ко мне: я тебя буду ждать до четырех. Обнимаю тебя.

Твой брат Миша

Четверг.

Р. S. Приходи, а то «скучно».

1894 год. 4 марта

Милая моя Нюта, пишу тебе с дороги, со ст. Смоленск, по пути в Sfuria в окрестностях Генуи, куда командирован С. И. Мамонтовым, чтобы, прожив вместе с его сыном[152] до времени принятых морских переездов, отправиться морем (Ливорно, Неаполь, Палермо, Мессина, Катания, Пирей, Константинополь) в Россию. Все мое пребывание за границей продлится месяца полтора или два; в конце его думаю побывать у наших в Одессе. Беру с собою целый арсенал художественных инструментов, чтобы запечатлеть это пребывание минимум в двадцати этюдах. Прости, что за хлопотами и спешностью отъезда не простился с тобой. Крепко обнимаю тебя. Вот и я завтра вступаю в тридцать девятую годовщину жизненного странствия. Пиши мне, милая моя: Italia, Sturla, presso Genova. Hotel dei Mille. Vrubel[153].

Горячо любящий тебя Миша

P.S. Этот адрес будет моим на две-три недели.

1894 год. Sturla (presso Genova). Март