Читаем Письма сестре полностью

Нанимаю за тридцать рублей мастерскую, устроенную Орловским[113] с комнатою при ней и балконом на Днепр, возле церкви Андрея Первозванного с хозяйским отоплением; это с конца ноября (там буду писать «Демона» и картину Терещенки, которую, после долгих и неудачных проб перекомпоновки, решил воспроизвести по очень законченному эскизу[114], сработанному еще в течение прошлой зимы), а покуда Васнецов уступает мне свою мастерскую во Владимирском Соборе, где я решил быстро катнуть «По небу полуночи»[115]. Не посчастливится ли ей больше, чем этюду девочки? Если у меня будет мастерская Орловского, то ты можешь приехать гостить ко мне хоть на все лето, комфортабельно поместясь в комнате с балконом на единственную в Киеве панораму. Собираюсь писать Саше Валуеву. Крепко обнимаю тебя. Береги себя.

Твой Миша

Да, забыл: по вечерам еще пишу большой этюд жены одного моего знакомого художника в бальном платье decolletes и manshes courtes[116]. Идет удачно. Большое спасибо за книги. Раддабай прелесть. Я вообще большой поклонник Индии и Востока; это, должно быть, Басаргинское татарство. Аня, не найдешь ли ты возможным сделать фотографическую копию с портрета нашей мамы и прислать мне?

1886 год. Октябрь. Киев

Милая моя, дорогая Аня,

отчего от тебя так давно ни словечка? После нашей разлуки я написал образ «Моление о чаше» для сельской церкви имения Мотовиловки Тарковских, прогостив у них все время моей работы. Теперь я здоров по горло и готовлюсь непременно писать «Христа в Гефсиманском саду» за эту зиму. «Демон» требует более во что бы то ни стало и фуги, да и уверенности в своем художественном аппарате. Спокойное средоточие и легкая слащаватость первого сюжета более мне теперь к лицу. Поздравляю с наступающим днем папиного рожденья. Жду с нетерпением фотографии. Я совсем обрился; при первой возможности снимусь. Крепко обнимаю тебя, дорогая моя.

Твой Миша

1887 год. 7 июня. Киев

Милая Анюта, спасибо тебе за письмо. Рад, что тебе удалось сделать доброе дело. Надеюсь в конце июля непременно быть в Харькове. Теперь я энергично занят эскизами к Владимирскому собору. «Надгробный плач» готов, «Воскресенье» и «Вознесенье»[117] почти. Не думай, что это шаблоны, а не чистое творчество. Обстановка самая превосходная: в имении Тарновского[118] под Киевом. Прекрасный дом и чудный сад, и только один старик Тарновский[119], который с большим интересом относится к моей работе.

Делаю двойные эскизы: карандашные и акварельные, так что картонов не понадобится, и потому вопрос об участии в работах устроится скоро: думаю к первым числам июля его окончательно выяснить и получить небольшой аванс и тогда, двинув работу, двинуться в Харьков. «Демон» мой за эту весну тоже двинулся. Хотя теперь я его и не работаю, но думаю, что от этого он не страдает и что по завершении соборных работ примусь за него с большей уверенностью и потому ближе к цели. Будь здорова.

Твой брат Миша

Поклон всем, кто меня помнит и не очень ругает.

1887 год. Ноябрь. Киев

Милая моя Аня, спасибо тебе большое за белье и фотографию. Я получил посылку как раз накануне своих именин. Восьмого получил письмо от папы: он с Варей и Настей; Лиля с мамой в Петербурге. Я окончательно решил писать Христа: судьба мне подарила такие прекрасные материалы в виде трех фотографий прекрасно освещенного пригорка с группами алоэ между ослепительно белых камней и почти черных букетов выжженной травы; унылая каменистая котловина для второго плана; целая коллекция ребятишек в рубашонках под ярким солнцем для мотивов складок хитона. Надо тебе еще знать, что на фотографии яркое солнце удивительную дает иллюзию полночной луны. В этом освещении я выдерживаю картину (4 1/4 выш. и 2 шир.). А настроение такое: что публика, которую я люблю, более всего желает видеть? Христа. Я должен ей его дать по мере своих сил и изо всех сил. Отсюда спокойствие, необходимое для направления всех сил на то, чтобы сделать иллюзию Христа наивозможно прекрасною – т. е. на технику.

Здорова ли ты и как идут твои занятия? Что тебе сказать о том, что я тебе намекал? Чуть-чуть хороших минут, более тяжелых и гораздо более безразличных; одно только – средоточию и прямолинейности в работе бесспорно помогает. Обнимаю тебя. Жду письма.

Твой Миша

1887 год. Декабрь. Киев

Милая Нюта, рисую и пишу изо всех сил Христа, а между тем – вероятно, оттого, что вдали от семьи, – вся религиозная обрядность, включая и Хр [истово] Воскр[есение] мне даже досадны, до того чужды. Крепко обнимаю тебя, дорогая моя Нюта, во имя самого великого синтеза – кровной связи и глубокой признательности за участие. Относительно твоих планов на лето вот что мне думается: так устроится только наше благополучие, а если ты приедешь в Харьков, то и папино.