Читаем Пике в бессмертие полностью

Все принимавшие участие в операции в один голос заявили, что в гибели наших друзей виноваты истребители. Во время той штурмовки на группу навалились «Мессершмитты», а наши, из прикрытия, отказались от боя, ушли, оставив товарищей в беде.

Недобрыми глазами посматривали мы на истребителей. Кто знает, может быть, этот инцидент и не привел бы к неприятной стычке, но тут один из истребителей не нашел ничего лучшего, как недовольно пробурчать:

— Герои нашлись! Вас бы в нашу шкуру. Немцев в воздухе чуть ли не в два раза больше было.

— Встань! — выкрикнул лейтенант Коптев. — Встань, говорю, шкура, чтобы все тебя видели!

В столовой поднялся шум. Мы пытались успокоить своего товарища, но Коптев вырвался и, уставившись побелевшими глазами на истребителя, двинулся в его сторону.

— Мы сегодня четырех друзей потеряли, — с каким-то клекотом заговорил он, — а ты под их смерть базу подводишь. Трус! Вон отсюда! Слышишь, вон!

Побледневший летчик не трогался с места. Я заметил, что рука Коптева тянется к пистолету. С трудом мы обезоружили лейтенанта. И тут наступила реакция. Коптев сел, опустил голову на руки и заплакал.

— Уйдите, ребята, — обратился я к истребителям. — Душой прошу.

Об инциденте стало известно командованию дивизии. Началось разбирательство. Правда, никого строго не наказали. Но с тех пор к каждой группе штурмовиков прикрепляли определенную группу истребителей. Мы вместе летали, вместе жили, знали мысли и чувства друг друга.

Теперь у нас была уверенность, что в любой обстановке ты почувствуешь локоть товарища.

Этот аэродром, на который мы перебазировались, был, пожалуй, из самых удачных. Во-первых, и самое главное — немцы передали его в полной сохранности, со всем подсобным хозяйством и жильем, во-вторых, он был в пределах десяти километров от фронта.

Близость аэродрома к фронту желательна. Чем он ближе, тем короче маршруты для штурмовиков. Тут же все рядом, взлетел, перемахнул через линию фронта, через заградогонь и цель: на все минуты и горючего капли. Но есть и отрицательная сторона. Чем ближе фронт, тем вероятней возможность обстрела аэродрома вражеской артиллерией.

Именно так вышло на этом аэродроме. Дня через два над ним, над всей этой благодатью, засвистели крупнокалиберные снаряды. Сначала они рвались с перелетом, ухали в болотце, по бокам, круша благоустроенные блиндажи. Потом артиллеристы пристрелялись — почти над аэродромом пролетел их разведчик, да, наверное, где-то в лесу, хоронился их наблюдатель с рацией, — стали бить по летному полю.

Аэродромная служба не успевала заделывать воронки от взрывов снарядов. Нужно было что-то делать.

Командир полка посылал летчиков со специальным заданием уничтожить бьющую по аэродрому батарею. Они летали, громили батареи, но не ту, которая стреляла по аэродрому. А она продолжала досаждать.

Командир вызвал меня, спросил:

— Ты говорил, что вроде заметил какую-то пушку или батарею, за высоткой.

Да, заметил, именно там, на предполагаемом, по их расчетам, месте, что-то вроде большой, тщательно замаскированной пушки. Точнее определить не мог, летел с задания, пустой, горючее на исходе.

— То место запомнил?

— Запомнил.

— Лети и поутюжь там, может, нащупаешь.

Я вылетел, определил то место, за высоткой. Никаких пушек тут не было. На сопке нагромождение камней, кусты и все. Ни ямки, ни окопчика.

Вернулся ни с чем. Стоял у самолета, разговаривал с механиком и в этот момент обстрел. За линией фронта ухнуло. Тут же свист снаряда и взрыв.

Я напряг зрение, всматриваясь в направлении доносящегося звука выстрела. Снова ухнуло. И я засек вырвавшийся из-за той самой высотки клуб дыма, четко обозначившийся на фоне светло-голубого неба.

Снова выстрел и новый клуб дыма.

Заскакиваю в кабину самолета, докладываю на КП, получаю разрешение, выжал газ и взлетаю.

На этот раз полет бы не напрасным. Пушку засек в самый последний момент, немцы тащили ее в искусно обустроенный в склоне высотки подземный капонир — укрытие. Пушка была огромная, с длинным стволом, дальнобойная. Таскали ее немцы, видно, лебедкой. Увидев штурмовик, скрылись в пещере.

Теперь оставалось полдела — уничтожить брошенную на виду пушку.

Я сделал это с первого захода, обрушив серию бомб. При втором заходе увидел ее всю, задравшую ствол к небу. Сбросил на всякий случай еще серию бомб, обстрелял из эресов, из пушек, дал несколько очередей из пулеметов по метавшимся немцам.

После этой штурмовки пушка уже не стреляла. Аэродром действовал спокойно.

Вечером летчики с интересом обсуждали эпизод. Наперебой просили меня рассказать об уничтоженной пушке, которую немцы прятали в сопке. Они с таким еще не сталкивались. Вспоминали о других необычных эпизодах войны. Заговорили о невероятной истории, произошедшей на предыдущем аэродроме.

Тот аэродром был тоже «живой». В нем было все цело: мастерские, склады, блиндажи. В отлично оборудованной столовой плиты еще теплые. Расположились, стали готовить обед и вдруг звук моторов.

Что такое? Наши не должны были лететь без сообщения о готовности аэродрома к приему, а такого никто не давал.