Читаем Пятно полностью

Настя обошла стеллажи с банками и сделала пару шагов в темноту, которая посторонилась, пропустила ее со свечой в руке – лишь затем, чтобы навалиться сзади. В пятно света попал деревянный ящик с прикрытой крышкой. Настя нагнулась, попыталась его открыть одной рукой, но не удержала. Крышка слетела на земляной пол и гулко загрохотала. Настя испугалась, вздрогнула и едва не задула свечу – единственное, что защищало ее от окружающих тьмы, зимы и печали. Она нагнулась к ящику, в котором хранился рассыпанный и пожелтевший от времени рис. Два десятка килограммов, не меньше. Настя аккуратно зачерпнула крупу в стакан, который принесла с собой. Первые несколько раз она боялась наткнуться здесь на мышей – ей казалось, они обязаны были водиться в ящике, набитом едой. Но за то время, что она находилась в доме, не увидела ни одной. Тут нет ничего живого, кроме нее. Разобравшись с рисом, Настя повернула обратно.

По пути, замедляя шаг, взяла с полки первую попавшуюся банку с вареньем. Настя ждала этого ничтожного момента целый день. Собственная жизнь, которая казалась сложившейся и массивной, как многоэтажный дом, как торговый центр у здания администрации, как промзона на окраине, оказалась не крепче чайной чашки. Вывернулась из рук и разлетелась по полу. Жизнь резко перестала быть собственностью и управлялась чужой волей: нельзя было выйти из дома, проспать подъем в семь тридцать утра, много говорить, сидеть без дела, сутулиться, жаловаться. Нельзя! Действия, положение тела и даже мысли были строго регламентированы. Было лишь одно исключение: никто не указывал, с каким вареньем пить чай за завтраком и в обед. Это все еще зависело от Настиного решения. Оно – ничтожное и ни на что не влияющее – значило не меньше, чем согласие выйти замуж и последующий развод, покупка свадебного платья, похороны родителей, переезд на новую квартиру. Этот выбор был таким же судьбоносным, потому что помогал продержаться до вечера, спуститься в подвал и поставить еще одну засечку на балке. Если и не свобода, то хотя бы приятная неопределенность. Настя покрутила банку – что там написано? На этикетке от руки выведено «сливовое». Кислое.

Из подвала вела невысокая, но крутая лестница. Ступеньки были раскиданы широко и почти нависали друг над другом. Приходилось высоко задирать ноги и слепо искать опору. Это требовало привычки, которую Настя не смогла развить. Она спотыкалась всякий раз, как карабкалась наверх. И руками не выходило схватиться: в одной – свеча, в другой – то, что она приготовит себе завтра утром. Настя не падала только по одной причине: слишком боялась сделать что-то не так. Если она свалится в подвал, наделает шума и не дай бог что-нибудь разобьет, то наверняка нарушит какое-то из десятков правил дома. За это ее накажут. Не буди Лихо – есть такая пословица. Настя старалась его не тревожить, хотя было уже поздно, ведь если ты заперта с ним в одном доме, то когда оно до тебя доберется – лишь вопрос времени. К тому же в этом доме Лихо почти никогда не спит. Медленно, боком Настя заползла обратно в дом, поставила банку и стакан с рисом на пол, закрыла люк. Наверху за время ее отсутствия ничего не изменилось: полумрак на кухне, скребущий звук в соседней комнате. Гуляющее пламя свечи гоняло огромные тени по стенам. Настя доделала работу: спрятала припасы на завтра по шкафам, замочила рис. Скребущий звук за стенкой становился все требовательнее, звал. Или ей казалось. Она, по старой привычке, оглянулась в поисках часов – их тут не было. Луна висела на том же месте, будто прилипла. Звезды – застывшая снежная крупа. Придет время – она осыплется с неба на землю и смешается с сугробами. Интересно, звезды такие же хрустящие, если их сжать в руке, и можно ли из них слепить снеговика?

Надо было идти в комнату, да ноги не несли. Настя пыталась справиться с тревогой, которая пульсировала в венах, смешивалась с кровью, слюной и потом. Ощущалась деревянность рук, ног и того, что распласталось между ними. Грудная клетка была забита чем-то сухим и колким, как опилки, и трухлявилась изнутри. Когда Настя боялась, она превращалась в старое, сухое дерево.