– Тьфу! – воскликнул он, содрогнувшись. Плечи у него поникли, в глазах померк огонь беззвучной полемики, он вернулся в реальный мир. «Комендантский час, дорогая, так неожиданно наступил, я и не заметил». – Тьфу! – повторил он и двинулся к дому.

«Впрочем, я и вчера вечером знал, что не смогу получить за Маколея ни грудинки, ни корейки – по той простой причине, что Маколея у меня уже нет; чтобы получить за него грудинку, его нужно сперва достать, а теперь за него запросят как минимум «Венгерские алтари» или «Малый определитель растений» Яворки. Так что на эту неделю все кончено. Неделю? Не надо себя обманывать, милый друг. В доме не будет мяса по меньшей мере дней десять, потому что последнюю порцию я отнес этой бестии. И нечего тебе мудрствовать, разве имеет какое-нибудь значение, кто какой анекдот рассказал и что ляпнул Розике, ведь они этими разговорами и ограничиваются, большего им ждать не приходится. А вот ты – последний мерзавец».

Втянув голову в плечи, он свернул под арку.

«Да, мастер Дюрица. На роль негодяя Какатити нет более достойного претендента, чем я».

Пока он взбирался по лестнице, его глазам предстало зрелище огромного трона. Трон был из золота, такой, как на иллюстрации к «Пропилеям», с него свисали куски грудинки, и корейкой он был увешан сверху донизу. К трону подползали люди с бритыми головами и протягивали грудинку, корейку, яйца, сало, муку и жир, и огромные амфоры с вином, и бруски сливочного масла на серебряных подносах. Мускулистые рабы за руки вели молоденьких девушек и пышнотелых цветущих женщин. Поодаль, в шелках, танцевали какие-то баядерки, звучала музыка, тренькали струны арфы и напевала флейта. С потолка, сверкающего золотом и лазурью, свисали окорока и рульки, шматы сала, палки салями, а на пол, украшенный мозаичной вязью, под ноги женщин, слуг и всех прочих падали и раскатывались во все стороны золотые монеты.

Он зажмурился и, ухватившись за лестничные перила, подумал, что хорошо бы прямо сейчас, прямо в эту минуту умереть. Пусть как можно скорее, вот в этот миг, явится за ним всемогущий Чуруба.

Он открыл глаза, склонил голову, как будто прислушиваясь к далеким звукам, и громко спросил:

– Ты это серьезно?

Снова прислушался ненадолго, потом сник, грустно кивнул и сказал:

– Совершенно серьезно. И да простит Господь мои грехи.

6

«…Тысяча семьсот шестьдесят пять… тысяча семьсот шестьдесят шесть… тысяча семьсот шестьдесят семь…» Дюрица остановился и достал ключ от ворот.

– М-да… Приличная в среднем цифра выходит. Тысяча семьсот шестьдесят семь.

Однажды он насчитал тысячу семьсот один, в другой раз – тысячу семьсот восемьдесят девять – столько шагов отделяли его жилье от трактира.

– Приличная цифра, – проговорил он еще раз, вставляя ключ в замочную скважину.

Он жил в старом одноэтажном доме, вклинившемся между двухэтажными. На улицу выходили сводчатые ворота и по два окна с каждой стороны. Здание, построенное еще в девятнадцатом веке, изрядно обветшало, маленький мощеный дворик по бокам ограничивали брандмауэры. Впрочем, глухой была и третья стена, поэтому солнечный свет сюда почти не проникал и между камней пробивались лишь бледная трава да мох. В домике было всего две комнаты с низкими потолками и кухня. Два помещения справа, одно слева, которое служило Дюрице также и мастерской.

Дюрица вошел, запер за собой ворота и, пройдя под аркой, оказался во дворике.

Пошарив в углу, он нащупал ведро, прошел к колонке посреди двора и набрал воды. Потом осторожно, чтобы не расплескать, понес ведро направо, к кухне. Тихо постучал в дверное стекло. За синей светомаскировочной бумагой погас свет, в замочной скважине повернулся ключ, и дверь отворилась. Часовщик вошел, подождал, пока свет зажгут снова, и только тогда отнес ведро к стоявшей возле плиты табуретке, стряхнул с рук воду и обернулся:

– Добрый вечер!

У двери, еще держа руку на выключателе, стояла девочка лет четырнадцати или пятнадцати. Волосы ее были повязаны косынкой, из-под которой выбивались светлые локоны. На плечи наброшен легкий шарфик.

– Добрый вечер!

Она сняла с Дюрицы пальто, шарф и повесила их на прибитую к двери вешалку. Обернувшись, девочка улыбнулась.

Дюрица потирал руки над плитой.

– Ты только что затопила?

– Да, – ответила девочка и, поправив на голове косынку, подошла ближе.

– Какие новости? – спросила она.

– Никаких. Ничего особенного.

Он подошел к девочке и, приподняв ее подбородок, заглянул в глаза:

– Как себя чувствуешь?

Девочка покраснела:

– Спасибо, хорошо

– Значит, все в порядке?

– Да.

Он поправил девочке волосы под косынкой и улыбнулся:

– Ну и дальше все будет нормально.

– Голова, правда, кружится, – еле слышно произнесла девочка и опустила голову.

– Это бывает в подобных случаях, – ответил Дюрица. – Не такое простое дело.

Он вынул из кармана небольшую коробочку:

– Вот. Будешь утром и на ночь принимать по одной таблетке. Спрячь, чтобы им на глаза не попалось. Это полагается только таким взрослым дамам, как ты.