Читаем Пьесы. Статьи полностью

Я г м и н. Эге, ты, я вижу, быстро оправился!

Ю л е к. Все о вас так думают и говорят. А я тем более могу сказать это вам в лицо — мне уже терять нечего.

Я г м и н. Видишь ли, юноша, если бы тебе, как мне, пришлось столько лет скитаться на чужбине…

Ю л е к (иронически). Знаю, во Франции. Лучше было бы и для вас… для Польши, если бы вы там оставались!

Я г м и н (вскакивает). Стыдись! Я еще могу понять, что ты пришел сюда убить меня как политического противника. Но не насмехайся над человеком, который после долгих лет изгнания может наконец дышать воздухом своей родины… ходить по земле отцов! Смотреть в глаза каждому, как брату, искать в них то, что объединяет, роднит людей, а не то, что делает их врагами! (В волнении ходит по комнате.)

Ю л е к. Простите… я не хотел обидеть вас лично.

Я г м и н (останавливаясь). Ведь у тебя, наверно, есть семья — мать, отец, родственники… А у меня, мальчик, никого. Так что же удивляться тому, что я ищу тепла у каждого встречного? Но слишком много мы все видели жестокости, и она оставила след в наших душах.

Ю л е к. Я ничего не буду объяснять и не буду оправдываться — ни к чему это. Скажу вам только одно: я пришел сюда не из ненависти к вам лично — ведь я вас совсем не знаю!

Я г м и н (садится). Да, ты пришел к политическому врагу, к активному и довольно влиятельному в нашем городе члену партии. Из-за таких, как я, вы теряете почву под ногами — это вполне понятно. И все-таки, если бы меня спросили, действительно ли мы с тобой враги, я бы не решился ответить «да».

Ю л е к. А я в этом ничуть не сомневаюсь.

Я г м и н. Это доказывает твердость твоих убеждений, но о самих убеждениях ничего не говорит. Впрочем, о них достаточно сказал мне этот пистолет, из которого ты стрелял в меня и который валяется вон там, на столе. Он мне сказал, что «убеждения» твои сводятся к отрицанию, к слепому, упрямому «нет!».

Ю л е к. Когда миллионы людей говорят «нет», это сила.

Я г м и н. Эта сила не сдвинет с места ни единого кирпича в разрушенной Варшаве! Ты был когда-нибудь в Варшаве?

Ю л е к. Я там родился, мы жили там до восстания.

Я г м и н. А если так… (Вдруг умолкает, пораженный какой-то мыслью.) Ты говоришь, что до восстания жил в Варшаве?

Ю л е к. Да, но нам пришлось уехать, как тысячам других варшавян, которые разбрелись по всей Польше. Здесь в городе тоже есть десятки таких семей. Но некоторые уже возвращаются домой.

Я г м и н (рассеянно). Понятно… (Пытливо смотрит на Юлека.) Так, говоришь, здесь тоже много варшавян?

Ю л е к (с застенчивой улыбкой). Вы, должно быть, думаете, что меня не интересует честь Варшавы… Напротив, я о ней очень часто думаю и хотел бы туда вернуться! Но теперь уже не удастся… Все вышло иначе. (Запальчиво.) Ну, вызовете вы наконец милицию?

Я г м и н (все так же рассеянно). Не торопись, мальчик, вызову, когда надо будет. К сожалению, дело не только в тебе. Ты сам сказал, что пришел сюда по приказу организации…

Ю л е к. Что ж, не смею просить, чтобы вы умолчали об этой мелкой подробности!

Я г м и н. А ты думаешь, что те, кто обязан будет тобой заняться, не догадаются сами об этой «мелкой подробности»?

Ю л е к. Да, правда. Но тогда я еще меньше понимаю, к чему весь наш разговор?

Я г м и н. Я ведь уже сказал, что жду от тебя объяснений. Ты пришел сюда, чтобы лишить меня жизни. И я вправе требовать, чтобы ты сказал мне честно и прямо, кто ты, собственно, и почему хотел это сделать.

Ю л е к. Думаете, на это так легко ответить?

Я г м и н. Нет, напротив. Для этого, вероятно, нужно больше мужества, чем для того, что ты пытался сделать. Но разве у тебя его мало? Ты, вероятно, храбро воевал с немцами?

Ю л е к. Не знаю. Во всяком случае, я считался хорошим солдатом.

Я г м и н. Считался? А ты в этом не уверен?

Ю л е к. Видите ли… Когда мы партизанили при немцах, мои командиры и товарищи считали, что меня можно посылать на самые опасные дела. И я, правда, проделывал часто отчаянные вещи… Но теперь я уже не знаю, толкала ли меня на это только смелость… По правде говоря, я не очень-то дорожил жизнью. Не много бы я потерял!

Я г м и н. В твоем возрасте такой пессимизм — редкость. Должно быть, у тебя было не очень радостное детство. Скажи… твои родители живы?

Сжав голову руками, Юлек сидит, согнувшись, в унылой позе, смотрит в пол и ничего не отвечает.

Да-а. Видно, я задел больное место.