Оглянулся: в оконце кабины мелькнуло насупленное Федино лицо. Ага, завидуешь, то-то же.

А трактор идет. Трактор мчится рядом с высокой зеленой стеной. Даже голова закружилась. Наверное, от счастья!

— Ну, отдохни, — большие в мазуте руки ложатся рядом с моими. — Сможешь, парень. Сможешь!

Я улыбаюсь во весь рот. И вдруг:

— Человек! Челове-ек!

Это закричал я. Закричал не своим голосом.

Трактор дернулся раз — второй. Я полетел вперед, больно ударился головой. Когда же открыл глаза, увидел то же самое. Путь комбайна пересекала широкая полоса, и метрах в полутора от трактора лежал человек. Правда, теперь я видел эту полосу не впереди, а рядом — в открытую дверку.

Человек лежал лицом вниз, широко раскинув руки. Кисти прятались в зарослях люпина, и были видны лишь бугристые бицепсы. Такие бицепсы только у Микиты-кузнеца…

Тракторист, белый как полотно, пошатываясь, подошел к нему. Комбайнер тоже слез с сиденья и, путаясь ногами в люпине, пошел туда же.

Микита был пьян. Его долго тормошили, пока открыл глаза.

— Д-да т-ты, с-сволочь, что д-делаешь? — заикаясь, крикнул тракторист.

Микита повел осовелыми глазами, пробормотал:

— Всех… к черту! — и снова упал на землю.

Комбайнер схватил его за плечи, приподнял:

— П-посмотри-и!

Кузнец часто заморгал, уставился на комбайн, метнул взгляд на трактор и вдруг вскочил на ноги. В ту же секунду он стал как все: бледный, трясущийся.

— Г-гад т-ты п-печеный! — не выдержал тракторист и со всего размаха ударил Микиту по небритому лицу.

— Бей-те, бей-те, — жалобно заскулил Микита. — Так мне и надо… — И почему-то как подкошенный рухнул в люпин.

— Да что ты добро мнешь? — сказал комбайнер. Сказал не грозно, будто упрекнул…

Я не мог больше оставаться тут и тихо побрел в деревню. Вскоре меня догнал на лошади Федя Лебедев.

— Садись, командир, — криво усмехнулся он. — Случай необыкновенный…

Не глядя на него, я прошел мимо. Мне не хотелось с ним говорить.

Когда я подошел к Аксиньиному срубу, дед Кузьма покачал головой:

— Это же все из-за Наташки. Лида, дочка Микиты, мне жалилась. Просила, чтобы вы в свой садик приняли Наташку. Ну, а Микита напился. С горя напился…

Дед Кузьма слез с крыши и поковылял к кузнице.

Серьезное дело

Крышу закончили, и совсем не рады этому. И дед Кузьма не рад. Потому что тетка Аксинья сует и сует деньги. Мол, за работу.

— Да что ты, молодка, — отнекивается дед. — Мы просто так, с охоты взялись. Правда, хлопцы?

— Конечно!

— Нам нельзя брать деньги, — говорит Олег. — Потому что не по-тимуровски.

— А мне что делать? — разводит руками огорченная тетка Аксинья.

Назавтра мы все-таки придумали, что делать тетке Аксинье. Олег Звонцов придумал. Он хоть медленно думает, зато уж как придумает, то на пять с плюсом. Только дед Кузьма предупредил:

— Не больше на полторы десятки. Да пусть сама, а не вы… Ну да я сам с ней переговорю.

А через час мы торжественно внесли на нашу веранду большой сверток. Федя смотрел, за малышами, поэтому он не знал, что мы придумали, и очень удивился. Развернули мы сверток — а там игрушки, книги. На целых пятнадцать рублей. Это тетка Аксинья купила по нашему списку. А от себя — кило конфет, фруктовых.

Вот так мы и рассчитались с теткой Аксиньей. Правда, она по всей деревне рассказывала:

— Это же надо: приходили мужчины из Олешни, так сказали пятьдесят рублей за крышу и харчи. А наш Кузьма с хлопцами…

И так начинала нас расхваливать, что поневоле покраснеешь. Ну хоть ты на улицу не показывайся!

А недели через две, когда уже начались занятия, такое случилось, что и вправду стыдно было на улицу показаться.

В саду между рядами молодых деревьев весной колхозницы взрыхлили землю и посеяли морковку. За лето она выросла, и теперь женщины убирали эту морковку. Ну и мы пришли туда, после уроков, конечно. Помогаем убирать. Ту самую морковку, за которой лазили в сад и где нас однажды поймал дед Кузьма.

— Жаль, что нет крапивы, — сказал он тогда и так посмотрел на мои штаны, что я сразу почувствовал это жгучее растение. — Не лучше ли подойти ко мне да по-честному попросить. Так нет же…

Странный дед Кузьма. Совсем неинтересно, когда тебе ни за что ни про что дают. А вот когда ползешь по-пластунски метров сто, а потом набиваешь морковкой полную пазуху — это совсем другое. Но мы не стали объяснять…

Это случилось в середине лета, и морковка была еще маленькая. А теперь она большая, сладкая — во рту тает. Мы вырываем ее и относим колхозницам. Они обрезают ботву и откладывают морковку в сторону. Вечером мы перетаскиваем ее в бурт.

На другой день прибегаем мы в сад и видим: женщины сами рвут морковку, подозрительно на нас посматривают и о чем-то шепчутся.

Оказывается, кто-то воровал морковку. Вчера бурт не присыпали землей, а только соломой прикрыли, и в этой соломе такая дырка, что впору кому-нибудь из нас пролезть…

Выходит, поздно вечером мы таскали из бурта морковку. А зачем она теперь? Разве не хватает яблок и груш? Сколько угодно. Но попробуй докажи старшим…

— Постой же, негодный вор, мы с тобой рассчитаемся!

— Хлопцы, сегодня, как только стемнеет, все — в нашу баню!

— А чего? — поинтересовался Федя.