— Ну какой же Микита полицай? — бубнит он, заикаясь. — Два месяца в полиции пробыл, а больше года в партизанах… Да если он полицай, при чем внучка? Микита пятнадцать лет на севере отбыл. Теперь вот работает. Как все… Так-то.

— А что он — предатель, это ничего, да? — вдруг тонким голосом кричит Федя. — Из-за него половина деревни погибла!

Дед Кузьма молча смотрит на Федю и долго гасит недокурок.

— Я вот сам был в партизанах, а сказать, что Микита предатель, язык не повернется… Вот так-то! — и уходит.

Мы стоим ошеломленные и смотрим в широкую спину деда Кузьмы. Спина чуть подрагивает, когда он заносит свою деревяшку…

Наташка боязливо выскользнула из-за веранды, хватает свои куклы и шмыгает в дверь. Ее белесая головка мелькнула среди черных и таких же белесых головок на нашей веранде и растаяла, пропала…

— Вот, черт, забыл! — первым приобретает дар речи Федя. — Дед Кузьма тогда не в партизанах, а в связных ходил. Уже без ноги. Ему ногу отняли в сорок втором. Помнишь, сам рассказывал. А лагерь разгромили в сорок третьем. Откуда ему знать, кто предатель?

— Ну что нам за дело, Федя? В конце концов Микита получил по заслугам.

— Эх ты! — отшатнулся он от меня. — А я, дурак, еще дружу с таким. Твоего же деда расстреляли, а Микиту выпустили…

— Не выдумывай! По Миките стреляли. А он убежал…

— Видно, так стреляли, чтобы убежал. А ты его защищаешь! Предатель! — Федя рванулся за калитку.

Я стою как вкопанный. А на веранде — сплошной рев. Видно, что-то не поделили там наши подшефные.

— Федя, вернись!

Он шагает вразвалочку, будто не его зовут.

— Рядовой Лебедев! На дежурство!

Медленно повернувшись, Федя идет назад.

— Все равно прогоню полицайку, — хмуро бросает, проходя мимо и не глядя на меня.

— Не смей трогать Наташку!

А все-таки Наташку он прогнал, и она с плачем протопала мимо Аксиньиного сруба в кузницу…

Вскоре явился и сам Федя.

— Отвечай, почему прогнал?

— Отстань, Ленька, — отмахнулся он, как от осенней мухи.

— Я тебе не Ленька, а товарищ командир, — замечаю очень спокойно, а так хочется дать ему по шее. — Почему не выполнил приказ?

— Тоже мне — командир… Какой же ты командир, когда даже своих от чужих не можешь отличить?

— Ты обязан выполнять каждый приказ командира беспрекословно. Ясно?

— Дудки! Чтобы я не подумав выполнял? А этого ты не хочешь? — И он сунул мне под нос кукиш.

Не знаю, как бы кто, а я этого не мог стерпеть…

Потом нас судили. За драку. Судили Олег Звонцов и Славка Дергачев. Решили единогласно: наряд вне очереди.

Наряд вне очереди

Вот чудаки! И надо же дать такой наряд: подвозить горючее к тракторам, которые таскают комбайны, а те, в свою очередь, убирают люпин на силос. Это замечательная работа, и я предлагаю Феде:

— Давай еще раз подеремся!

Но Федя не хочет со мной разговаривать. Насунул кепку на глаза, отвернулся. Ну и ладно. А мне-то что? Правда, скучно, пока молчаливый кладовщик нальет горючее да пока доедешь до деревни. А потом — хворостину в руки, и пошел! Только пыль столбом. Даже Феди не видно. А может, он упал с задка телеги? Придерживаю лошадь, чтобы пыль улеглась. Нет, сидит насупившись.

И я снова машу хворостиной. Лошадь мчится во весь опор. Так и хочется крикнуть Феде: «Устанавливай пулемет — разворачиваю тачанку!» Но белых нет, и фашисты давно побиты. И не «максим» на моей тачанке, а самая обыкновенная бочка. Да это полбеды. Беда, что Федя сегодня не поймет меня.

Когда подъезжаю к срубу тетки Аксиньи, приостанавливаюсь и двумя руками показываю Олегу «нос». Олег делает вид, что ничего не замечает. А дед Кузьма грозится кулаком: тише, мол, гони коня, ветрогон…

А все это дед Кузьма такой наряд вне очереди подсказал нашим судьям. Бригадир, значит, попросил его кого-нибудь из нас отпустить, а дед и говорит:

— Есть у нас, Архипыч, проштрафившиеся хлопцы. Пусть идут в твое распоряжение.

Хорош наряд! Жаль только, что мало ехать. Рядом с выгоном — зеленая стена люпина.

Трактор останавливается, машина, которая идет под хоботом комбайна, также тормозит. А зелень все еще сыплется из брезентового рукава в полный уже кузов.

Пока тракторист заливает горючее, я успеваю облазить и комбайн и трактор. Не знаю, как кому, а мне интересней на тракторе. Федя же залезает на комбайн. В кабине и он поместился бы, даже тракторист махнул ему рукой. А Федя будто не видел, примостился возле комбайнера. Ну и ладно. А мне-то что?

А может, и правда? Может, Микита Силивонец предатель? Сидел же где-то на севере. А туда, говорят, ни за что ни про что не загонят. И опять же: чего сторонишься людей, если ты ни в чем не виноват? А тут почти вся деревня — бывшие партизаны. Но тогда почему Микита не уезжает отсюда, чтобы не мозолить людям глаза?

— А может, попробуешь, а? — кричит мне на ухо тракторист.

Я смотрю на его загорелое, будто в солярке, лицо и не могу поверить. Разрешает мне ехать? Мне, Леньке Пальчикову?

Хватаюсь за руль… Баранка горячая и скользкая. Руки виляют то вверх, то вниз.

— Ровней, ровней! — кричит в самое ухо тракторист.

Я впиваюсь пальцами в баранку, и она слушается меня! Трактор слушается Леньку Пальчикова. Ура!