Читаем Переговоры (ЛП) полностью

Нет никакой медлительности или нежности, но Энакин и не ждал этого; он этого не хотел. Оби-Ван закидывает ногу Энакина на плечо, пальцами при движении безжалостно надавливая на укус, входя так глубоко, как может, с каждым толчком. Они не занимаются любовью, как бы Кеноби ни думал об обратном. Это заявление, и Энакин не может заставить себя захотеть, чтобы Оби-Ван остановился. Всю свою жизнь он изо всех сил боролся то с одним, то с другим: бедное детство, смерть матери, осуждение сверстников, груз ответственности. Он боролся и боролся — и он устал от борьбы. И в том, чтобы сдаться на милость этого человека, который постепенно стал его миром, есть своя прелесть.

Кеноби напоследок еще раз вдавливает ногти в метку — бессловесное напоминание — прежде чем позволить ноге Энакина соскользнуть с плеча, а самому — наклониться ближе и поймать его губы своими. Энакин помогает ему, приподнимаясь на локте и встречая его на полпути, другой рукой обнимая Кеноби, чтобы держаться. Поцелуй выходит влажным, жадным, они больше стонут друг другу в губы, нежели действительно целуются. Энакину плевать; он чувствует, как Кеноби двигается внутри. Он здесь, он реален, и отпечаток ногтей Энакина на коже Оби-Вана от особенно сильного толчка, и его член, задевающий внутри местечко, которое заставляет Энакина видеть звезды. Стона, который он получает в ответ, почти достаточно, чтобы переступить черту.

— Ты такой красивый, — мурлычет Оби-Ван, — такой хороший мальчик. — И одна из его рук смыкается вокруг члена Энакина. Ему нужно совсем немного: толчок бедер Кеноби и мягкое, шепотом произнесенное подбадривание — и он пачкает собственную грудь, кончая. Оби-Ван сбивается с темпа, и ему хватает нескольких толчков, чтобы кончить следом, пытаясь заглушить громкий стон в плече Энакина. Он падает на Энакина, все еще не выходя из него, и осоловело гладит его по голове. — Мой хороший мальчик, — шепчет он ему, и в таком положении они засыпают.

***

К моменту, когда Энакин просыпается, Оби-Ван уже не спит, он принял душ, оделся и выглядит как никогда безупречно. Энакин совершенно не понимает, как ему это удалось, учитывая, что он чувствует себя так, будто его переехала патрульная машина. Тупо болит укус на бедре, и он вполне уверен, что умудрился потянуть мышцы там, где бы не смог. Простыни все еще пахнут сексом, а садиться — явно плохая идея, потому что поясница отзывается болью от грубого обращения. Но он садится, хотя бы для того, чтобы выяснить причину откровенно растерянного взгляда Кеноби.

Энакин замечает в его руках коробку. Простая и без украшений, формой подозрительно напоминает те, в которых обычно хранят драгоценности. И все равно он не понимает, почему это заставляет Оби-Вана нервничать. Настолько, что он даже не смотрит Энакину в глаза, разглядывая вместо этого край кровати.

— Хей, — зовет Энакин, стараясь привлечь его внимание, — что случилось?

— Ничего, — отвечает Оби-Ван, пальцами постукивая по крышке коробки, и это совершенно противоречит его словам. Он тревожно облизывает губы, сглатывает и на короткое мгновение смотрит на горло Энакина. — Я хотел бы кое-что тебе предложить, — объявляет он. — Пожалуйста, пойми, что ты ни в коем случае не обязан это принимать, если это вызывает у тебя дискомфорт. Я сделал это год назад — до сих пор не понимаю, о чем я думал, — но теперь, когда ты здесь…

Он неловко протягивает коробку, все еще не глядя Энакину в глаза, и на секунду, когда тот пытается взять ее, кажется, что Кеноби не отпустит. Он с трудом разжимает пальцы, замешкавшись, и после кладет руки на колени, сжимая пальцы и не зная, что делать с руками. Он не смотрит, как Энакин открывает коробку.

Внутри оказывается ошейник. У Энакина пересыхает во рту, когда он выуживает его из коробки, отставляя ее в сторону, чтобы лучше рассмотреть содержимое. Дорогая темная кожа, очевидно, изготовлено на заказ. Металлические детали, швы и небольшое D-образное колечко выполнены в золотых тонах и выделяются на коже, не касаясь ее. Еще Энакин замечает пластинку с именем, прикрепленную прямо к самому ошейнику, а не к колечку, как бывает обычно. Аккуратными витыми буквами там написано: Энакин Скайуокер.

Прошло много времени с тех пор, как Энакин носил чей-либо ошейник. Ни разу с тех дней, когда был молодым и глупым и нуждался в твердой руке, наставляющей на путь истинный. И хотя за эти годы у него случались романы, он никогда не думал, что будет кому-либо настолько доверять. Если бы кто-то спросил у него, он бы ответил отказом.

Он скользит пальцами по ошейнику, пристально разглядывая его, и возвращает Оби-Вану. Тот принимает вещь, и Энакин смотрит на него, замечая боль в глазах Кеноби, когда тот тянется к коробке на ночном столике.

— Н-нет! — запинается Энакин, понимая, что его неправильно поняли. Оби-Ван, сбитый с толку, замирает. — Я имею в виду, можешь ты… надеть его на меня?

И есть что-то удовлетворяющее в том, чтобы видеть, как на лице Оби-Вана проступает понимание, потерянное выражение сменяется на другое, лучащееся радостью.

— Конечно, Дорогой мой. Иди сюда.