Читаем Паутина полностью

— Люблю тебя, Епистимія Сидоровна, — говорилъ онъ ей, — настоящій ты, натуральный человкъ. Никакихъ въ теб ложныхъ стыдовъ. Съ мужчиною-товарищемъ нельзя быть такъ откровеннымъ, какъ съ тобою. Другая бы давно притворилась, будто отъ моихъ похожденій и анекдотовъ y нея уши вянутъ. A ты будто и не женщина: слушаешь — и ничего…

— Еще и сама научу! — какъ будто и весело подхватываетъ Епистимія.

— А, конечно, научишь! — свысока смется Модесть. — Великая просвтительница юнцовъ! Ты думаешь: я забылъ уроки-то? Желаешь, — повторимъ?

— Ну, на что я вамъ, старуха! Моя пора прошла, стыжусь на себя и въ зеркало-то взглянуть… A вы лучше загляните ко мн завтра вечеркомъ: я васъ съ такою штучкой познакомлю… будете за Епистимію Бога молить!

— Не черта ли, Епистимія Сидоровна?

— A ужъ это ваше дло, Модестъ Викторовичъ, не мое: кто вамъ ближе, тому и помолитесь.

— Срзала! — хохочетъ Модестъ. — Иванъ! Вдь срзала!

— Срзала! — повторяетъ за братомъ, уже смолоду ставшимъ эхоподобнымъ, Иванъ.

— Ахъ, Епистимія Сидоровна, и откуда только ты, такой чудакъ, зародилась?

— Зародилась я, Модестъ Викторовичъ, какъ вс, нтъ ничего особеннаго… Но вотъ, что школу я хорошую приняла… ну, это ужъ точно приняла школу!.. могу поблагодарить!

Человкъ, которому она и прямо, и косвенно обязана была этою школою, Симеонъ Сарай-Бермятовъ сталъ ей очень любопытенъ съ тхъ поръ, какъ онъ оказался неожиданнымъ главою цлой семьи братьевъ и сестеръ, въ возраст отъ шести до двадцатилтняго возраста… Съ изумленіемъ видла она, что y этого молодого эгоиста, обычно ходившаго по людямъ, какъ по полу, да еще и въ сапогахъ, подбитыхъ гвоздями, есть уголки души, въ которыхъ цвтутъ и долгъ, и хорошія чувства, можетъ даже расцвсти жертва. Онъ не любилъ никого изъ братьевъ и сестеръ, разв къ одной Агла былъ благосклонне, чмъ къ другимъ, нкоторыхъ же просто терпть не могъ, — либо презиралъ, какъ Ивана и Модеста, либо ненавидлъ, какъ Виктора. Но, такъ сказать, по общей фамильной совокупности, онъ оказался превосходнымъ роднымъ и надрывался всми своими молодыми силами, чтобы не уронить своего разореннаго рода, тянуть процентами и сдлками отцовскіе долги, прилично одвать и воспитывать сестеръ, давать средства къ образованію братьямъ. Эта неутомимая и сверхсильная работа на честь фамиліи доставила ему извстное уваженіе въ город. Знали, что онъ не женится исключительно потому, что раньше желаетъ обезпечить сестеръ и поставить на ноги младшихъ братьевъ. Знали, что бремя, имъ принятое на себя, лишаетъ его, блестяще способнаго, возможностей крупной общественной или административной карьеры, потому что ему некогда пройти стажъ маленькихъ обязательныхъ чиновъ, — за это время, Аглая съ Зоей могли бы, если не умереть съ голоду, то, во всякомъ случа, уже не только гувернантку, но и бонну дешевенькую для нихъ нанять было бы не на что. И вотъ, вмсто того, чтобы шагать по лстниц чиновъ, Симеонъ Викторовичъ погребалъ свои способности на частной служб, потому что она давала ему семь съ половиною тысячъ въ годъ, которыхъ не могла дать казенная, и, вмсто того, чтобы ворочать какимъ нибудь департаментомъ, управлялъ лишь длами, правда, огромными, дяди своего по матери, Ивана Львовича Лаврухина.

Этотъ старый холостякъ, богатый помщикъ-либералъ и фрондеръ шестидесятыхъ годовъ, дошедшій къ двадцатому вку зажирвшимъ въ безразличіи, сытымъ циникомъ-хохотуномъ и довольно таки противно безпутнымъ старцемъ, откровенно хвастался, что всхъ людей считаетъ мерзавцами, способными ршительно на всякую выгодную подлость, при чемъ не исключалъ изъ этого милаго счета и себя самого.

— A самое забавное зрлище, — утверждалъ онъ, — это, когда подлецъ, подличая, не видитъ, что другой подлецъ его насквозь понялъ и, въ свою очередь, ему подлость подводить… A онъ то старается строить зданіе на песк! Онъ то заметаетъ слды и втираетъ очки. Иные такъ усердствуютъ, что даже самихъ себя обманываютъ, и сами себ начинаютъ казаться порядочными людьми…

Никому не врилъ и былъ убжденъ, что, если человкъ къ нему приближается, то не иначе, какъ съ цлью грабежа. Нанимая служащихъ, предупреждалъ:

— Жалованья вамъ кладу столько-то… ха-ха-ха!.. знаю, что мало, нельзя на это жить… ха-ха-ха!.. Но вы добывайте, добывайте… ха-ха-ха!.. Если ужъ не очень шкуру снимете, я въ большой претензіи не буду… ха-ха-ха!.. Но не зарывайтесь… ха-ха-ха!.. Я дла свои знаю, какъ собственную ладонь… Зарветесь, упеку подъ судъ… въ Сибирь… ха-ха-ха!..

И упекалъ…