Я забегала глазами. Сонечка мне об этом не говорила, а я так и не осмелилась задать вопрос прямо. Когда я попыталась вывести ее на разговор о Диме, она лишь молчала и улыбалась. И отзывалась о нем «очень хорошо». Не желая выглядеть дурой, я промямлила.

– Кем бы она ни была ему, он ее любит.

Макс прищурился, словно ушам не верил. Смеясь, качнул головой.

– Ага!.. Прямо просыпается утром и сразу же начинает любить!.. Если я сейчас наберу номер Димы и скажу ему, что хочу ее, знаешь, что он ответит? «Да без проблем, братан!»

– Ты врешь, – взвилась я. – Дима в жизни так не ответит!

– Видимо, мы с тобой знаем двух разных Дим. Помнишь, гандон в ведре? Ну, так угадай с кем я был. Подсказка: не с Димой.

Новость резанула меня по горлу. Я всхлипнула, словно засорившаяся раковина. Макс смешно надулся, словно пятилетний мальчишка, пытающийся свирепость изобразить. На щеках вспыхнули крапивные пятна, глаза забегали.

– Не-е… Ну, а че?.. Я тебе говорил, чтобы, – он запамятовал что именно мне там говорил, да и говорил ли. – Просто не рассказывай мне эту хуету, будто бы она его девушка.

Вышло скомкано, без души. Я как-то слышала фразу: «Одних баб ебали…», брошенную кем-то из бритоголовых, стремительно набирающих вес парней, с которыми Макс бегал в суровые девяностые. В контексте значилось, что «ебать одних баб» было крайней степенью доверия друг к другу. Но речь, как мне показалось, шла, все же, о проститутках.

– А чья тогда? Твоя? – я всхлипнула.

– Его, моя… Любого, кто ей понравится! Ее весь город по очереди выгуливает.

Я не могла представить, что Сонечка – это чистое прекрасное существо, – проститутка! Но еще больнее было при мысли о том, что я извинилась за то, что ее ненавидела, а она – за то, что трахалась с моим парнем, – нет.

– Возможно… Вы просто оба ей нравились.

Макс обернулся.

– Как тебе, да? Мне просто интересно. Ей он дает работу, тебе дает работу. Ее выгуливает, тебя выгуливает… Ее он трахает, это всем известно, а вот тебя, типа, нет? Вот как так? Объясни?

Это был прямой запрос на финальную ссору. Мы оба знали, что я с Димой не сплю, но… Макс достал меня.

– Он меня по пьяни девственности лишил. Доволен?

Макс тупо хлопал глазами и явно не знал, чем крыть.

– Он что… изнасиловал тебя?

Я затушила горькую, противную сигарету.

– Нет. Просто трахнул. Доволен? Если нет, могу вторую часть рассказать. Он пару классных шуток придумал.

Макс не ответил. Он хмуро закурил сигарету и коротко посмотрел на меня.

– Чувствую себя Станиславским. Не верю!

И склонил голову, глазами предложив мне аргументировать. Я лишь вздохнула: еще один.

– Вера – слишком интимна.

Вчера он окончательно утратил надо мной власть. Стоило лишь перешагнуть свою нелепую гордость, признаться самой себе, что меня не любят, как все. Чары пали. Макс сделал самое страшное, что он мог: унизил меня при Диме. Худшее было позади. Я выжила. Он больше не мог причинить мне боли.

– Как насчет денег? Дашь мне на операцию? – я знала, что он не даст.

– Ты слышала, что я сказал?! Я не хочу, чтобы ты ее делала!

– Плевать мне, чего ты хочешь.

– Посмотрим! – ответил он.

«Эмансипэ и сиськи».

В своем стремлении к независимости, я забыла две вещи: Макс платил за еду и Макс не брал с нас квартплату. Теперь он отказался спонсировать первое и заявил, что в июле придет за вторым.

Ирка и, особенно, Бонечка были мной недовольны. В квартире царили примерно те же «здоровые» отношения, что еще недавно царили между нами и Ю-Эс-Эй. В другое время я бы расстроилась, но сейчас у меня были другие проблемы. Тело от шеи до талии выло от боли. Я третий день спала сидя и верила, что эта боль никогда не кончится.

Хуже всего было то, что мои новые сиськи, синие, огромные от отека, торчали словно боеголовки, а на шрамы было жутко смотреть. И я не верила, что они когда-нибудь станут красивыми, как у Памелы Андерсон.

– …что значит, ты сделала грудь, а он потребовал квартирную плату? – щебетала в трубку маман, с которой я, наступив себе на горло, связалась.

Ее интересовало, что же произошло. Меня – пришлет ли она денег, чтобы я могла продержаться. Мать мялась и оттягивала момент. Если бы я могла шевелиться, или просто руку поднять, то рвала бы на себе волосы.

Я-то представляла себе, как она вдруг вспомнит, что я ей в трудный миг помогла. Почти что тысячу долларов отдала, чтобы она могла выглядеть «достойно» перед своим немецким бойфрендом. И вот – благодарность.

– Тебя волнуют исключительно деньги! Ты почти два года не давала о себе знать!

Я злобно расхохоталась. Отбросив приличия, напомнила ей грубо и прямо:

– Ты мне должна!

– Мне не нравится твой тон, Ангела!

– Ты их вернешь или нет?

– Сперва объясни мне, что планируешь с ними делать.

– Я планирую, – объяснила я, – купить на эти деньги билет в Германию и плеснуть тебе кислоты в лицо. Чтобы все сразу видели, какая ты лживая, ублюдочная мразь! Я убью тебя, сука! Я костьми лягу, но я доберусь до тебя и лично, слышишь, ты, тварь, тебя изуродую!