– Смотри им в лицо и проговаривай про себя: «Смотри, какая я – классная!» Тогда улыбка затрагивает глаза, – учила она. – Все время это про себя повторяй. Поверишь ты – поверят все остальные. Потом вокруг тебя соберется толпа, которая станет говорить тебе комплименты и дальше тебе уже ничего не придется делать. Лишь молчать и всем улыбаться.

Она говорила не просто так.

У Сонечки была целая куча друзей-мужчин, готовых в любое время выброситься из окна, если Сонечка, вдруг, того пожелает. Мечтали, любили, пылали… Часто – годами, на расстоянии. Заплатить за нее на дискотеке, прислать напиток, им уже и это было за радость. А уж сходить на свидание, или денег занять… Точнее, что уж там, – подарить. И не брезгливо бросить, как Бонечке, а преподнести, стоя на коленях.

Их чувства Соню не волновали. Она считала, что мужчины существуют для удовольствия; те, что способны его доставить, вообще не созданы для любви. А те, что созданы, в них есть что-то женское, немного ущербное и потому, их лучше близко не подпускать – прилипнут. Начнут скулить, требовать, а там и до мордобоя не далеко. На этот случай, она и держится так за Диму. Его, мол, все мужики боятся, а сам он, мол, не ревнив.

Я терялась в догадках.

Дима, которого я знала, был ревнив. Дима, которого я знала, говорил, что любимыми не делятся. Дима, которого я знала, скорее всего, никогда не существовал…

«Квартира и даже ориентация».

Мы только-только сели столик и все еще читали меню, когда вдруг воздух пришел в движение и Кан, стремительно появившись из неоткуда, сел на свободный стул. Соня вскинула глаза и радостно улыбнулась.

– Привет! Ты вернулся?

– Нет, – сказал он. – Тебе кажется.

– Когда мне кажется, – нежно пропела Сонечка, – ты со мной вежлив.

Кан рассмеялся и посмотрел на меня. Я попыталась улыбнуться, но не сумела. Когда он так появлялся, без подготовки, у меня все тело дрожало.

– Когда я вежлив, это уже не я.

Если бы я не была занята, пытаясь проглотить свое сердце, я тоже что-нибудь бы ему сказала. Но я никак не могла: при виде Димы, сердце прыгнуло так, что очутилось в горле и трепетало там. Мне даже на миг почудилось, что его взгляд стал более теплым. Наверное, от нехватки воздуха глюкануло.

Смущенная, я опустила глаза и подняла лишь когда вернулась официантка.

Придя сюда, мы собирались съесть по порции бульгоги и аккуратно, степенно, не торопясь, пройтись по парку до дома. Димин приход существенно изменил бюджет. Мы перешли в кабинет, он заказал полный стол еды и со свойственной ему деликатностью, пожелал:

– Мани мого, что по-корейски обозначает жрите не подавитесь!

На самом деле, это означает «Приятного аппетита!». Ешьте много, – если дословной быть. Но Дима не был бы Димой, если бы перевел дословно. Мы не заставили себя уговаривать. Для не-любителя, корейская еда может показаться странной. Но для любителя, ничего прекраснее нет. Особенно, когда кредит платишь и на диете сидишь. Кан вытащил из бумажного чехла палочки для еды. Разломал их и посмотрел на меня.

– Говорят, ты адрес сменила.

Я молча кивнула, не зная, как он отреагирует на вторую часть новости. В прошлом он не любил делиться, но мой отец…

– И даже ориентацию, – Сонечка рассмеялась и закусив губу, послала мне темный и влажный взгляд.

Кан не упал со стула, не подавился, но ничего не сказал. Лишь посмотрел на меня чуть внимательнее, заставив теряться в догадках.

На этот раз, все было иначе. Он не хамил, не язвил, не пытался задеть меня. Соня болтала, непринужденно заставляя его говорить о том, где он был и что делал. Я молча слушала, удивленно приоткрыв рот. Я и понятия не имела, что он по-прежнему занимается медициной. Не напрямую: испортив руки, он навсегда оставил мечту стать нейрохирургом. Но ему все еще интересно ездить на семинары, изучать, хотя бы теоретически, новейшие достижения и ассистировать на тех операциях, что делает его мать.

Не знаю, насколько Соня смыслила в хирургии. Но Дима увлекся, порозовел и вдруг заговорил горячо и так возбужденно, словно вышел из сумрака и ожил. Это был первый наш разговор, когда он не наезжал на меня, а просто что-то рассказывал. И я, желая продлить момент, принялась задавать вопросы. Он отвечал. На этот раз мне не показалось: взгляд в самом деле был теплым. Горящим.

– Давай, – предложила Соня, – затащим его в постель?

Мы с ней стояли в туалете у зеркала и я как раз собиралась накрасить губы, но от ее предложения помада съехала к уху.

– Да нет, не сейчас! – смеясь, она протянула салфетку. – Когда будет можно…

– Ты спятила? – уточнила я, пытаясь стереть с лица багровую полосу.

За стенами туалета, набирая тона, тек очень насыщенный, диалог. Оратор взывал к собеседнику на отборных матах. Тот, в бешенстве, порывался ответить, но был для этого слишком пьян и не мог подобрать слова.

– А что такого? – порывшись в сумке, Соня достала тональный крем и несколькими уверенными штрихами исправила мне лицо.

– Ммм… Даже не знаю. Давай, тогда, и Кроткого позовем!