Читаем Освенцим полностью

Поиск контакта с могущественным человеком как способ выжить был характерной особенностью не только Освенцима; это было повседневной особенностью жизни в гетто. Только здесь человеком, обладавшим властью над жизнью и смертью, мог быть как еврей, так и немец. По мере того, как проходили месяцы пребывания в Лодзинском гетто, Люсиль видела, что ее состояние, состояние ее матери и сестры постоянно ухудшаются. «Еды было недостаточно, чтобы выжить, – говорит она. – Не было ни молока, ни мяса, ни фруктов – не было ничего». Единственным путем исправить свое положение была попытка найти работу, так как под этим подразумевалась «дополнительная миска супа в обед». Поэтому она устало тащилась по улицам гетто от фабрики к фабрике в поисках работы.

К маю 1942 года Люсиль все еще не удавалось найти работу, и их семью занесли в список на депортацию. «Там [в списке] были все безработные, и около девяноста процентов из них были новоприбывшими». Люсиль знала: у нее есть одно преимущество, которого у других немецких евреев из списка нет. У ее семьи, через происхождение отца, были связи с Польшей. «Я ходила с нашими польскими паспортами от ведомства к ведомству, пытаясь получить открепление из списка – и, наконец, добилась цели. Не знаю как, но добилась. И мы остались». Люсиль была уверена в том, что ее семью спасли именно польские корни. «Они хотели, чтобы все немецкие евреи выехали на том транспорте из гетто, – говорит она. – И я смогла доказать, что хотя мы прибыли из Германии, наши корни не оттуда. Это ничего не решало, потому что мы были евреями. Разницы, казалось, не должно было быть, но она была». Всего между январем и маем 1942 года из Лодзинского гетто было депортировано и убито в Хелмно 55 тысяч евреев. Приказ о депортации отдавали нацисты, но делали это с помощью циничной меры, которая разделила обитателей гетто: еврейское руководство гетто заставили принимать участие в решении, кого именно будут отправлять.

Напряженная обстановка в гетто глубоко повлияла на маму Люсиль, которая «потеряла последнюю искру жизни. Она больше ничего не могла делать. Распухла от голода, это происходит от скопления воды в организме. Не могла даже ходить. Она умерла 13 июля 1942 года. В гетто была маленькая черная повозка, которую тащила серая лошадка, и эта повозка каждое утро объезжала гетто и подбирала мертвых. Подобрали и мою маму. Прошло больше недели, что противоречит еврейским обычаям, у нас хоронят на следующий день. Так что мы с сестрой отыскали свободное место, выкопали могилу и перенесли туда тело. Гробов не было; только две доски и лента, которой мы их связали. Мы нашли их в большом доме по соседству с кладбищем, где не было ничего, кроме мертвых тел, которые не были захоронены. И мы похоронили маму, и поставили маленький деревянный знак, который, конечно, очень скоро исчез. Я пыталась отыскать это место пятьдесят лет спустя, но его уже нельзя было найти».

Люсиль и ее младшая сестра остались теперь в гетто совсем одни. Сиротам теперь нужно было справляться со всеми трудностями самим. «Мы уже ничего не чувствовали, – говорит она. – Не молились, не кричали – просто онемели, никаких чувств не осталось. Мы вернулись в ту комнату, в ту меблированную конуру с другими жильцами, и моя сестра вообще перестала разговаривать. С тех пор она только молчала. Прежде она была живой, высокой и очень хорошенькой девочкой. Но не теперь. Теперь она была полностью раздавлена. Мама взяла с меня обещание позаботиться о ней – а я ничего не могла сделать. Пыталась – но не смогла».

Два месяца спустя в гетто приехали немцы, чтобы самим производить отбор, выискивая непригодных к работе: стариков, больных и детей. Мордехай Румковский, руководитель гетто, обратился к матерям с просьбой о сотрудничестве: они должны были отдать своих детей немцам. «“Отдайте ваших детей, чтобы остальные могли жить”, – сказал он. – Мне было семнадцать, когда я услышала эту речь, – говорит Люсиль. – У меня в голове не укладывалось, как можно требовать у родителей отказаться от их детей. Я до сих пор не могу постичь этого. Люди выкрикивали: “Да как ты можешь просить нас о таком? Разве кто-нибудь на такое способен?” Но он сказал: “Если вы не сделаете этого, будет хуже”».

Люсиль делала все, что могла, пыталась уберечь свою младшую сестру: наносила ей какой-то макияж, старалась, чтобы та выглядела полнее и здоровее. У Люсиль теплилась надежда; она думала, что сестру можно спасти, потому что ей было 12 лет, а предельным возрастом для отбора было 11. Но, когда прибыли немцы, они все же забрали ее. «Они схватили мою сестру. Совершенно неожиданно. Я пыталась залезть в грузовик вместе с ней. Но меня автоматом ударили по рукам, и грузовик уехал». Когда Люсиль в отчаянии смотрела, как увозят ее сестру, она не представляла, что ее везут прямо на смерть. «Нам никогда не приходило в голову обсуждать, что они будут делать со слишком юными или очень старыми людьми, которые не способны работать. Мы просто неспособны были думать об этом. Только надеялись, что они останутся в живых».