— Ему нравится делать людям больно, — пробормотала Алиса.

— Он выводил нас из клеток. По одной. И заставлял делать всякое.

— Ужасные вещи, — добавила Алиса.

— И если мы делали это как-то не так, как он хотел, он наказывал за это других. Как тогда, когда он захотел, чтобы я… кое-что ему сделала. А я отказалась. Тогда он посадил меня назад в клетку и вывел маму. Он отстегал ее плеткой прямо у нас на глазах, а затем заставил ее сделать то, чего не сделала я. Потому, что я сказала, что не буду этого делать.

Рука Эрин, лежавшая в моей, стала горячей и влажной. Я слегка пожал ее.

— Собственно говоря, — продолжала она, — Уэзли делал с нами такое с самого начала, еще когда появился здесь впервые. Но тогда он надолго не задержался. Уходя, оставил нам в клетках немного еды и воды и сказал, что вернется.

— Но не сказал, когда, — добавила Алиса.

— Ага. Спустя какое-то время мы начали думать, что он вообще не собирался возвращаться. Пищи и воды у нас уже почти не оставалось. Но до того, как их совершенно не стало, мы услышали страшный взрыв.

— Когда наша яхта взлетела в небо? — спросил я.

— Ну да. Не успели мы опомниться, как он вернулся. Вышел из джунглей такой веселый и радостный.

— В чем мать родила, — добавила Алиса.

— Это его любимый наряд, — сообщила Эрин. — Наверное, думает, что всем нравится все время видеть его штуковину.

— А это не так?

— Только не мне.

— А он не рассказывал, как взорвал яхту? — поинтересовался я.

— А как же, — сказала Эрин. — Часто хвастался, как легко ему это удалось. Он перерезал своей бритвой топливопровод. В моторном отсеке, да? Затем скрутил из простыни фитиль. Потом зажег его, прыгнул за борт и поплыл под водой.

— Он рассказывал это и смеялся, — подхватила Алиса. — Считал, что он такой хитрый.

— Он действительно нас перехитрил, — признался я. — Мы все подумали, что он взорвал яхту случайно и сам погиб при этом.

— Он и хотел, чтобы вы так подумали, — подтвердила Эрин. — Но Билли говорит, что вы довольно быстро обо всем догадались.

— Ну, мы стали задумываться. Особенно после того, как начались убийства. Понятно, кто еще мог бы это делать? Насколько нам было известно, остров был необитаемым. Мы и не подозревали, что здесь целая семья… А другие здесь есть?

— Другие что? — переспросила Эрин.

— Люди. Семьи. Дома. Соседи у вас есть?

— Мы сами себе соседи.

— Кроме нас никого, — поправила ее Алиса.

— Мы были совершенно одни на всем острове. Как это было замечательно. До появления Уэзли.

— Мама и папа привезли нас сюда, чтобы мы были в безопасности, — сказала Алиса. — Как тебе это нравится, а?

— Мы жили в Лос-Анджелесе, — пояснила Эрин. — Переехали на остров, когда там произошли эти массовые беспорядки. Это было последней каплей, понимаешь? Родители боялись, что нас всех убьют. Хотели увезти нас в такое место, где не надо было беспокоиться о таких вещах, как преступность и наркотики.

— А посмотри, что получилось, — посетовала Алиса.

— Все знают, что получилось, — упрекнула ее Эрин. — Но до этого было здорово. — Затем, обращаясь ко мне, добавила: — Занимались мы дома. Никакой школы. Нас учили мама и папа. Мама когда-то была школьной учительницей, а папа был писателем. Это было классно, не надо было ходить в какую-нибудь ужасную школу с гадкими детьми. Почти каждый день мы плавали и ловили рыбу. Было так хорошо, пока не появился этот Уэзли и не испортил все.

— Я жалею, что мы не остались в Лос-Анджелесе, — призналась Алиса.

— Не ври.

— Мама и папа были бы тогда еще живы.

— Может быть. Никто этого не знает. Возможно, мы погибли бы при землетрясении.

— Все же лучше, чем такое.

— Нет не лучше.

— По мне лучше смерть, — выпалила Алиса. — Я охотнее умру, чем… Руперт, да ты не знаешь, что он с нами делает.

— Угу, — промямлил я.

Я не собирался признаваться в том, что видел, как поступили с ее сестрой Уэзли и Тельма. Это поставило бы их в очень неловкое положение. И близняшки наверняка подумали бы, что со мной что-то не так — если я мог наблюдать за тем, как издевались над Эрин, и даже не попытался вмешаться.

— Они играют с нами, — сказала Алиса. — То, что мы вынуждены сидеть в этих клетках, плохо уже само по себе, но еще хуже, когда они выводят нас. Они делают это для того, чтобы поиграть с нами. Они играют с нами в «маскарад», в «дом». Они заставляют нас есть с ними, танцевать для них, бороться с ними. Что бы им ни пришло на ум, они все заставляют нас делать И все кончается одним и тем же — нас избивают до потери пульса и трахают.

— Эй, — воскликнула Эрин. — Совсем необязательно употреблять такие гадкие слова.

— Да, это действительно гадкое слово. Все здесь гадко! Как я хочу умереть!

— Нет, ты…

— Эй! Прекратите! Господи Боже мой, середина ночи. А то, что кто-то здесь пытается уснуть, вас не интересует? Большое спасибо.

— Конни? — позвал я.

Тишина.

Затем она спросила:

— Кто это сказал?

— Я.

Снова тишина.

Потом послышалось:

— Руперт?

— Это мое имя, ты еще не забыла его?

— Мать честная! Руперт!

Все в сборе

— Руперт? — присоединилась теперь и Билли, очевидно, разбуженная взволнованным голосом Конни. — Это ты?

— Ага. Как ты поживаешь?