На металлический корпус Лунохода рядом с «Бульдогом» продолжало беспощадно светить Солнце, и к этому добавлялся свет, отраженный поверхностью Луны вокруг. Если бы термометр касался открытой светилу стороны ровера, сделанной из магниевого сплава, он бы зафиксировал температуру в двести сорок два градуса по Фаренгейту. Металл переносил это тепло вовнутрь, к нему присовокуплялась энергия комка полония и дремлющей электроники. Небольшой вентилятор крутился на полную, прогоняя мимо разогретых поверхностей азот и выдувая его в сторону радиатора, в надежде на прохладу.

А там, на поверхности радиатора, лежала, словно шуба, набросанная Чадом пыль, и не давала теплу рассеяться. Нижняя часть радиатора стала горячей на ощупь. Холодный воздух не поступал сверху, и с каждой минутой внутри становилось все жарче. Возникла положительная обратная связь, и небольшой нагрев от моторчика вентиляции лишь ухудшал положение.

Системы Лунохода по большей-то части еще спали, терпеливо дожидаясь, пока с дальней стороны Земли появится большая антенна. Как только она повернется в поле обзора, отключатся таймеры малого обратного отсчета, остронаправленная антенна наведется точно на рассчитанные углы, и Луноход оживет, активирует все на борту, станет ждать следующей команды.

Как только это произойдет, ситуация быстро осложнится: аппарат превратится в печку замкнутого цикла с принудительным наддувом, и тонкая электроника внутри начнет запекаться. Если только симферопольцы не поймут, что творится, и не придумают, как с этим справиться.

Наперегонки с термометром.

* * *

Каз вымотался. Миновав «Ю-Джойнт», он поехал прямиком домой, чтобы наконец поспать в одиночестве.

Открыл холодильник и задействовал все его содержимое, а именно: бекон, яйца, тостовый хлеб, пиво. Как только бекон стал шкворчать на сковородке и распространять аромат, у Каза слюнки потекли; первый глоток холодного пива из бутылки идеально гармонировал с этим ожиданием. Он разбил рядом с беконом два яйца и засунул в тостерницу два ломтика хлеба.

Он с отсутствующим видом глянул в окно, ожидая, пока выскочат тосты, подытоживая мысленно этот день. Беспрецедентный день, но команда в безопасности, а тело Люка погребено с почестями. Он вскинул кружку пива, прежде чем сделать очередной глоток, и мысленно произнес: За тебя, парень. Поднял сковородку, покрутил ее, чтобы яйца, чей желток еще не запекся, не прилипали, и поставил на место. Внезапно он осознал, что испытывает глубинное беспокойство; к таким интонациям внутреннего голоса он привык прислушиваться в бытность свою летчиком – внимание к малозаметным деталям, попытки вывести закономерность из кажущихся случайностей, различные сигналы тревоги.

Что же я упустил? Он снова приложился к пиву и с умыслом позволил себе расслабиться.

В памяти всплыли повторяющиеся сдвоенные щелчки. Если снова такое случится, нужно накинуться на них и не отпускать ситуацию, пока не станет ясно, что это.

Однако ясно другое: главная проблема – Чад. Неужели он и вправду такое сотворил? Как вообще возможно, чтобы он до такого дошел, преодолел столько капканов и ухитрился ускользнуть незамеченным? Зачем он убил Тома? Каз не видел иной причины, кроме отчаянного желания Чада попасть в экспедицию. Но почему? Программа ведь не закрыта. Для астронавта, столь технически одаренного, как Чад, шансов оказаться в космосе еще предостаточно.

Тосты подскочили в тостере; Каз опрокинул бутылку над кружкой и опорожнил ее, взял из холодильника масло и вторую бутылку. Выкладывая бекон и яичницу на тарелку, он осознал, что голоден как волк, и ел не отрываясь, пока не вымакал остаток последнего яйца вторым тостом. Сунул тарелку и столовые приборы в посудомоечную машину, а оставшиеся полкружки пива унес в гостиную.

Взял было «Гретч», пустив пальцы пробежаться по струнам наудачу, пока глаза смотрели во мрак. Узнал аккорды, подходившие к паре грустных песен, и глубоко вздохнул – дважды, чувствуя истощение.

Внезапно он потерял интерес к остаткам пива, отставил, вернул гитару на подставку и поплелся спать.

52

Габдул сидел за пультом в Симферополе, ждал восхода Луны и позволял себе немного гордости. Это его идея – на максимальной скорости с остановками пустить Луноход по лунной пыли для сближения с американским посадочным модулем. Он воображал себе культовую фотографию: первая космонавтка спускается по трапу на Луну, а Луноход героически позирует на дальнем плане. Советская техника уже присутствовала на Луне в месте, куда американцы только-только привели свой корабль; русский исследователь выдвинулся с вахты приветствовать новичков. Габдул сожалел разве только о том, что никому не пришло в голову нарисовать на боку Лунохода большие красные серп и молот.