Читаем Оправдание Острова полностью

Всё решилось без вмешательства стражи – не могло не решиться. Силой нашей с Ксенией любви.

В те же дни состоялось бракосочетание Созонта и Сесилии. Свадьба отличалась роскошью и большим количеством приглашенных. Церемонию устраивали те же люди, что занимались предвыборной кампанией жениха. Экипаж молодых был запряжен двенадцатью белыми лошадьми, которые, по мысли устроителей, символизировали целомудрие и приверженность брачующихся семейным ценностям.

Лошади были предоставлены также гостям, что вызвало в их рядах некоторое замешательство, поскольку не все из них умели ездить верхом. Созонту и Сесилии, однако же, хотелось открыть приглашенным радость верховой езды, каковая (радость) для многих обернулась печалью.

Грузные и неповоротливые, при большом стечении народа гости безуспешно пытались взобраться на своих скакунов. Их немедленно окружали зрители. Стоявшие слева от лошади приподнимали всадников и вставляли им ногу в стремя, в то время как стоявшие справа хватали их за руки и втаскивали в седло. Взобравшихся под всеобщий хохот именовали посаженными отцами. Уже будучи верхом, эти наездники двигались в свадебной процессии с напряженными лицами и с теми же лицами то и дело соскальзывали вниз.

По количеству участвовавших лошадей эта брачная церемония превзошла все предшествующие и немедленно получила имя лошадиной свадьбы.

Ксения

В ночь, когда нашли пророчество, мы с Парфением больше не сомкнули глаз. То, что несколько веков считалось утраченным, теперь явлено миру. Мы читаем его раз за разом – и всё не можем остановиться.

Агафон надеется, что пророчество станет известно во благовремении. Надежда такого человека крепче твердого знания. Из этого следует, что сообщение обращено к нам сегодняшним и всё, что в нем говорится, должно исполниться в обозримом будущем.

Нам страшно.

Утренние парижские газеты выходят уже с сообщением о пророчестве. Его дают там одной строкой, но обещают, что подробности последуют. Об Острове в Париже представление смутное, но о пророчестве знают все. Об этом много писалось: здесь любят исторические загадки.

Почти в каждой газете содержится упоминание о том, что мы с Парфением в Париже и, несомненно, проясним ситуацию. Нам звонит директор отеля и сообщает, что в холле уже собралась толпа журналистов. Каковы будут наши пожелания?

Наши пожелания – никого не видеть. Мы пока не в состоянии что-либо комментировать. Директор обещает выставить у нашего номера службу безопасности.

Через час приезжает Жан-Мари. Мы просим, чтобы его пропустили к нам. Режиссер на взводе. Никогда еще его будущий фильм не имел такой рекламы.

– Я уже читал пророчество по-французски, – говорит он, – но не всё понял. Может быть, это особенности перевода?

– Это особенности оригинала, – отвечает Парфений.

На самом деле пророчество нам с Парфением понятно – или почти понятно. Непонятным мы называем то, во что не хотим верить. Нам кажется, что, если мы будем толковать его строка за строкой, всё осуществится. Честно объясняем это Жану-Мари. Он кивает. Попытается понять всё самостоятельно. Встает и прощается.

– Беседа с Ним – это ведь попытка оправдания Острова? – Леклер встает. – Если не возражаете, сделаю беседу финальной сценой.

Парфений внимательно смотрит на режиссера.

– Да, эта сцена вполне может стать финальной.

В дверях Леклер оборачивается:

– Я бы сказал, что оправдание Острова – это вы.

Исчезает.

Подобно тому, как это было на прежних выборах, к Острову потянулись суда с портретами Созонта. Портреты подчеркивали трудолюбие кандидата, его безграничную честность, столь же безграничную любовь к детям и лошадям.

Снимков в театре и библиотеке на этот раз не было, зато лошади присутствовали многообразно: с кандидатом на спине они брали барьеры, были ведомы им под уздцы и даже становились на дыбы в тщетном стремлении сбросить могучего седока. Фотографии всадника на вздыбившемся коне, привставшего в стременах с вытянутой вперед рукой, изображали уже, казалось, не учителя верховой езды, но памятник императору, ибо все императоры скакали именно так, и лошади под ними предпочитали перемещаться на двух ногах. Вытянутая вперед рука обещала усмирение не только лошади, но и всех, чьи злоупотребления стояли на пути прогресса.

При всём разнообразии кандидатов и их многоразличных умениях, в умении сидеть на лошади с Созонтом не мог сравниться никто. Созонтова гордая осанка, рубленый профиль и природное немногословие быстро снискали ему любовь в народе.

Вначале континентальные помощники заставляли Созонта заучивать длинные речи, но, поняв, что сила его в немногословии, начали писать для него выступления короткими, звучными фразами, похожими на команды в манеже.