Читаем Оправдание Острова полностью

В лето десятое правления Вальдемара на Остров привезли рабочую силу. Никто не знал происхождения этих людей, ни их языка, ни имен, ни нравов. Было лишь известно, что они неприхотливы и работают за весьма небольшие деньги. На их прибытии настояли иноземные компании, поскольку не находили в островитянах означенной неприхотливости и желания работать за бесценок.

Рабочая сила жила в бараках и питалась тем, что ей привозили хозяева. Сила эта не вызывала у островитян плохих чувств, одно лишь удивление. В жизнь Острова эти люди не вмешивались и общались только друг с другом на своем языке. Ходили в выданных им одинаковых робах, и лица их в глазах островитян были так же одинаковы. На приглашение в гости приехавшие вежливо улыбались и показывали на свои бараки, так что было неясно, что означали движения их рук: запрет ли выходить из барака или предложение пригласить в гости весь барак. Вскоре про них забыли.

Парфений

Мы с Ксенией чувствуем всё большее расположение к Леклеру. Вначале он казался нам талантливым, но поверхностным. Это не упрек. Талантливо изображать поверхность может далеко не каждый. Он мог бы рассказывать и о чем-то другом, но ужасно зависит от зрителя, спонсоров, рекламы. Он связан со столькими людьми и организациями, что непонятно, о чем идет речь – о творчестве или производстве. Так я думал – до бури, пронесшейся над съемочной площадкой.

Не сомневаюсь, что всё начиналось как постановка. И эта безразмерная кровать, и птенчики в халатах были ее элементами. Зрители – мы с Ксенией. Боясь получить отказ, Леклер не стал описывать нам свои идеи, а решил показать их: проживите ту жизнь, которую не прожили. Посмотрите, как могло бы быть. Неужели он думал, что нас это привлечет?

Есть, однако, и другая версия: Леклер убеждал не нас. Он хотел, чтобы мы переубедили его. Видимо, почувствовал, что фильм, который он задумал, не срастается с нами.

На следующий день, когда мы гуляли по Лувру, Жан-Мари вдруг сказал:

– В конце концов, я добился того положения, когда могу снимать так, как хочу. И никто не посмеет мне возразить.

Сказано это было возле Моны Лизы: режиссер в нем неистребим. Мы, созерцающие картину, и он, стоящий к ней спиной. Показывает на нее через плечо:

– Джоконду можно приблизить к нашему времени – нарисовать смеющейся, и в этом будет больше драйва. Но ведь она улыбается. Точнее, почти не улыбается – и тем интересна.

Уже в машине Леклер вернулся к этому разговору. Сказал, что решил сменить регистр и – перейти из своего в наш. Для этого ему нужно понять, какой он, наш.

Сказал, что рискует, но риск невелик: это всего лишь провал фильма.

Ксения

После съемочного дня к нам в гостиницу заезжает Жан-Мари.

С порога сообщает, что картина будет совсем не такой, какой виделась ему вначале. Будет не только о нас с Парфением – о чем-то гораздо большем.

Повествование об Острове Леклер рассматривает как метафору истории государства вообще. Может быть, даже всемирной истории. Эта мысль уже мелькала в его прежних разговорах с нами, а сейчас он в ней утвердился. В одном из своих измерений даже Библия – это тоже история, с ее светлыми и темными эпохами.

Мы сидим за низким стеклянным столиком. На нем ваза с фруктами. В тесном кругу фужеров графин с яблочным соком. Жан-Мари просит нас ответить на один важный для него вопрос.

– Есть жизнь Острова и вещи, которые мне в ней понятны. Например, Власть. – Жан-Мари берет один из фужеров и устанавливает в центре столика. – Власть осуществляет себя в Истории.

Рядом с первым фужером появляется еще один. Леклер тянется за третьим и четвертым.

– История Острова протянута между Пророком и Историком. И всё это, – рука Жана-Мари зависает над всеми фужерами, – функционирует как единая система. Какое место в этой системе занимаете вы? Я знаю, что место это велико, – но где оно?

Несмотря на перемещение посуды, вопрос непонятен ни Парфению, ни мне.

– Вы не пророки, не историки и давно уже не Власть – кто вы? – Жан-Мари ставит фужеры на место. – Ответ на этот вопрос – ключ к фильму. Кем вы себя на Острове ощущаете? Воплощением Истории? Духом вашего народа? Хранителями?

– Теми, кто живет несколько дольше, чем принято, – улыбается Парфений.

Леклер утомленно откидывается на спинку стула.

– А почему вы живете так долго? – спрашивает он. – Или, скорее, так: для чего вы живете так долго? Вы же не могли не задавать себе этот вопрос! Задавали ведь?

Парфений грустно смотрит на Леклера.

– Задавали.

– И в чем же состоит ваш ответ?

– В том, что спрашивать об этом нужно гораздо выше.

В лето двенадцатое правления Вальдемара на Острове начались реформы. Услышав в этом слове упоминание о форме, Президент решил начать именно с нее. Прежде синяя, военная форма стала зеленой, квадратные носы кирзовых сапог заменила лодочка, на пуговицах военнослужащих появилось указание рода войск, звёзды на погонах укрупнили, а честь разрешили отдавать, будучи без головного убора.