Читаем Одиссея полностью

Следующий вопрос — перевод повторяющихся стихов. Здесь мы сталкиваемся опять с двумя противоположными тенденциями. С одной стороны, можно отметить случаи безупречного равенства, особенно в переводе типичных ситуаций или, например, 1.261 сл. = 4. 345 сл. = 17. 136 сл.; 5. 178 сл. = 10. 343 сл.; 1.356-360 = 21.354-358; 11. 6-10 = 12. 148-152. Если, однако, читатель сравнит перевод (10. 517-525 и 11. 25-33, буквально повторяющихся в оригинале, то он увидит такие совершенно необязательные замены, как “другое” на “второе”, “всех вместе призвав их” на “мной призванных вместе”, — Жуковский явно избегал тавтологии в оригинале, хотя и писал, что “надобно сберечь всякое слово и всякий эпитет”.[1739]

Заметим попутно, что в других случаях Жуковский стремился соблюдать приемы “малой” поэтической техники, употребленные в “Одиссее”. Так, он довольно близко к оригиналу передавал рамочное оформление отдельных отрезков текста, о котором речь шла в предыдущей статье (конец § 6). То же самое верно по отношению к некоторым особенностям синтаксической структуры оригинала. В 2. 115 сл. Антиной и в оригинале запутывается в собственной речи, и главное по смыслу предложение появляется только в ст. 123. Соответствует оригиналу анаколуф в 9. 431.

Одним из средств выразительности служат в “Одиссее” анафоры — и они не ускользнули от внимания переводчика: “Многих людей города... // Много и сердцем скорбел”... (1. 3 сл.); “Поплыл вперед, угадав... // Поплыл со всеми своими”... (3. 166 сл.); “Или...громаду пронзить... // Или,..с утеса низвергнуть... // Или оставить...” (8. 507-509). То же самое следует сказать о передаче тавтологии оригинала там, где она не касается постоянных эпитетов (“...негодяй негодяя ведет... // ...равного с равным бессмертные сводят”, 17. 217 сл., или: “...избегшие...избегнув...избег”, 1. 11-19, в оригинале различные формы глагола φεύγω “избегать”), об игре слов (“готовит...приготовлено”, 4. 770 сл.; “...невиновную мать обвиняешь...”, 20. 135), об одинаковом окончании двух смежных стихов (19. 563 сл.) и даже об аллитерациях (см. 1. 47-49 и примеч.; вполне соответствует оригиналу аллитерация на “с” в 3. 26 и 64; в 17. 221 два φλ- переданы через два пр-, внутренняя рифма на -ος в начале двух дактилей, 7. 122, — через сочетание “сад виноградный”).

Если переводчику и не всегда удается воспроизвести перечисленные приемы именно в тех стихах, где они употреблены в оригинале, и он восполняет неизбежную утрату в другом месте, это вполне можно признать его правом (все подобные случаи отмечены в примечаниях).

Из той же области — перевод у Жуковского вереницы традиционных вопросов, которыми всякий раз хозяин встречает прибывшего в его дом незнакомца: кто он? кто его родители? откуда прибыл? Обычно таких вопросов бывает два-три, — в переводе число их может соответствовать оригиналу,[1740] может превышать его на один-два вопроса,[1741] но иногда разрастается вдвое и больше,[1742] что, впрочем, не лишает достоверности передачу этой стороны эпического этикета.

Возвращаясь к более существенным проблемам перевода, отметим весьма умеренное употребление в нем славянизмов, которые особенно сильно затрудняют современному читателю освоение “Илиады” Гнедича, но и в 19 в. едва ли легко преодолевались всеми.

Славянизмы у Жуковского встречаются двух видов: грамматические и лексические.

Из грамматических славянизмов чаще всего употребляется родительный падеж прилагательных женского рода на -ыя, -ия (“златотронныя Артемиды”, “для вечерния пищи”) и только изредка — усеченные прилагательные и причастия типа “малолетен”, “отсутственна”; затем, родительный падеж с предлогом от в значении genetivus auctoris (“от внимавших ему феакиян... вызванный к пенью вторично”, 8. 190 сл.; “не чтим был от младших”, 13. 142) и превосходная степень в значении сравнительной (“чтоб удобнее сладить с сильнейшим”, 3. 250, т.е. с более сильным; “огромнейший первого камень”, 9. 537). Для русской поэзии первых десятилетий 19 в. формы эти были вполне привычными и либо воспринимались как поэтическая вольность, либо придавали речи совершенно определенный стилистический колорит.[1743] Встречаются они, хоть и не часто, и в позднем творчестве Пушкина (“И тайна брачныя постели”, “И жало мудрыя змеи”; “Старинны были”, “И, грабежом отягощенны, // Боясь погони, утомленны...”; “Исполнен труд, завещанный от бога...”). К превосходной степени вместо сравнительной читателей уже приучил в “Илиаде” Гнедич (“Речи, сладчайшие меда...”, I. 249; “воин, тебя несравненно храбрейший”, VII. 114).

Что касается славянизмов лексических, то в них, в свою очередь, целесообразно выделить три группы.