Читаем Одиссея полностью

Возвращаясь после этого небольшого отступления к “Одиссее” Жуковского, спросим себя, в какой мере можно соотнести его переводческие принципы с особенностями языка Гомера. Начнем с его самого крупного достижения — необыкновенно легкого и гибкого гексаметра, с очень скупым употреблением замедляющих течений стиха хореев, и то лишь в начальной стопе (на все 12 с небольшим тысяч строк приходится немногим более сотни таких стихов). Гексаметром Жуковский пользовался и раньше — в частности, в уже упомянутых переводах из Овидия и Вергилия, но никогда этот размер не звучал у него так свободно, как в “Одиссее”. Вот немного статистики. В первом 21 стихе эпизода из Овидия — 7 хореев, во всей кн. 1 “Одиссеи” — 3. Вместе с тем, в переведенной примерно за 20 лет до того кн. II из “Энеиды” Жуковский уже использовал накопление хореев в том же стихе, где в оригинале — 3 спондея: “К£к погибла Троя, как Приамово царство // Греки низринули...” (ст. 4). В “Одиссее” наиболее замечательный пример в этом отношении — пять стихов из кн. II. 594-598, независимо от того, признаем ли мы их творчеством автора “Одиссеи” или позднейшей вставкой (см. в Примечаниях вступительную заметку к кн. 11). Здесь в оригинале на 4 первых гексаметра приходится 6 спондеев, изображающих, с каким усилием катит Сизиф в гору камень; заключает описание пятая, сплошь дактилическая стопа: камень быстро катится вниз. Точно так же в переводе: 6 хореев в первых четырех стихах и заключительный стих из одних дактилей.[1737]

Другим замечательным свойством перевода Жуковского является обилие и богатство сложных прилагательных, примеры чего читатель найдет в первых же стихах поэмы: “многоопытный”, “богоподобный”, “хитроумный” Одиссей, “светоносный” бог Гелиос, “длинноогромные” столбы, поддерживающие небесный свод, “коварно-ласкательные слова”, которыми Калипсо пытается удержать у себя Одиссея. А потом встретятся “бесплодносоленая бездна” и “широкотуманная зыбь” моря, “звонкопространные сени” и “громкозвучнокопытные кони” и еще десятки, если не сотни, других сложных определений, которые могут не всегда совпадать с оригиналом (“медноокованные копья” там, где в оригинале просто “медные”; “звонкоприят-ный голос” Калипсо, где эпитет добавлен переводчиком, равно как определение “сладостно-убийственный” в применении к голосу Сирен, отсутствующее в оригинале, но по существу верное), но в своей совокупности создают то обилие материальных, световых, цветовых и всяких прочих качественных характеристик, которыми отличается гомеровский эпос.

Вместе с тем следует заметить, что одно и то же сложное определение Жуковский часто без необходимости переводит по-разному. Так, самый употребительный постоянный эпитет Одиссея πολύτλας “многострадальный” передается восемью способами, из которых наиболее частый (“богоравный”, 9 раз) не имеет никакого отношения к “многострадальный”. Далее в убывающем порядке следуют еще семь: “хитроумный”, “в испытаниях твердый”, “постоянный в бедах”, “твердый в бедах”, “многославный страдалец”, “непреклонный в напастях”, “многохитростный” (последние 4 — по одному разу). Двенадцать раз эпитет вообще опущен. Аналогичная картина — с определением πολύμητις: оно переводится то как “благородный” (8. 165), то как “богоравный” (11. 354; 13. 311), то как “хитромысленный” (9. 1), то как “многоумный” (21. 274) — ближе всего к оригиналу последний перевод, и им можно было бы везде воспользоваться без всякого ущерба для смысла (а в двух первых случаях — и для размера). Точно также вполне выдерживают замену в стихе определения “лучезарнокудрявая” и “светозарнокудрявая”, служащие переводом одного и того же прилагательного ευ̉πλόκαμος применительно к Эос (5. 390 и 9. 76), или эпитеты “меднообутые” и “светлообутые” (ευ̉κνήμιδες) — при спутниках Телемака. Старший коровник (βοω̃ν επιβούκολος) Филойтий в одной и той же позиции в стихе назван “пастухов повелитель” (20. 235) и “простодушный коровник” (21. 199). Конечно, можно сказать, что к середине 19 в. еще не вполне сформировалось представление о поэтике древнегреческого эпоса, не говоря уже о теории oral poetry, и поэтому постоянные эпитеты могли производить впечатление ненужной тавтологии, которую переводчик считал себя вправе разнообразить по своему усмотрению. Может быть, в общем стиле перевода эти вариации мало что меняют, но по отношению к поэтической технике Гомера, где существенную роль играют постоянные эпитеты, сросшиеся с их носителями, такие вольности нельзя не признать некорректными.[1738]