Читаем Одиссея полностью

В отличие от обычных подстрочников, цель которых — передать содержание оригинала, Грасгоф дал, в сущности, смысловое и грамматическое описание каждой его фразы. Первый ряд в строке занимает у него гомеровский стих, ниже подписан перевод каждого слова на немецкий и указано его грамматическое значение в греческом тексте. В каждом стихе отмечены также слоги, на которые в оригинале падает метрическое ударение. Получив в свои руки наряду с переводом Фосса такое подробное пособие, Жуковский, по его словам, “угадывал истинный смысл греческого оригинала” и, надо признать, во многом его угадал, хотя, возможно, и не всегда сам отдавал себе в этом отчет.

В своем отношении к “Одиссее” Жуковский исходил из того восприятия Гомера, которое было характерно для сентиментально-романтического направления в литературе последней четверти 18 в. “В Гомере, — писал он, — нет работы искусства: он младенец, видевший во сне все, что есть чудного на земле и в небесах, и лепечущий об этом звонким, ребяческим голосом на груди у своей кормилицы природы”.[1735] Читатель, ознакомившийся с предыдущей статьей, едва ли согласится с такой оценкой, да и сам Жуковский на практике чаще ее опровергал, чем подкреплял.

Начнем с главного материала гомеровского эпоса — его искусственного, выработавшегося в процессе многовекового развития языка, который представляет собой истинную амальгаму разновременных фонетических и морфологических явлений из различных диалектов (“ахейского”, эолийского, ионийского), при том, что архаизмы соседствуют со словами обычной и даже обиходной речи, свободно используются грамматические дублеты (типа русских “с тобой” и “с тобою”) и применяется целый ряд других приемов. (О таком средстве эпической техники, как сложные определения и постоянные эпитеты, читатель уже знает из предыдущей статьи, § 5.) Необыкновенной изощренностью отличается ритмический строй обеих поэм. Принятый в них, послушный воле автора дактилический гексаметр позволяет ему передавать самые тонкие смысловые нюансы. Чтобы изобразить в рассказе замедленность действия, в любой стопе, кроме пятой, два кратких слога могут заменяться одним долгим (получается так называемый спондей, который в русском стихосложении передается хореем); допускаются удлинение или сокращение гласных. Поскольку все эти приемы трудно оценить без привлечения языка оригинала, попробуем объяснить некоторые из них на примерах из русской поэзии.

Когда во вступлении к “Медному всаднику” Пушкин сначала пишет: “Здесь будет город заложен”, а через каких-нибудь 7 стихов: “Прошло сто лет, и юный град...”, то различие между разговорной интонацией, в которую облечено размышление Петра, и авторским отношением к красоте выросшего Петербурга ощущается читателем как употребление стилистических красок единого поэтического языка и не вызывает у него никакого сопротивления. Затем, в русском языке существует известная разница между формой “воскресение” как возврат к жизни и “воскресенье” как день недели, но это сравнительно редкий случай стилистической дифференциации грамматических форм, которую никоим образом нельзя установить, например, в “Домике в Коломне”, где в строфе I употребляется выражение “...с тройным созвучием”, а в строфе III рифмуются “увечья”, “наречья” и “готов сберечь я”. Ясно, что в последнем случае выбор формы слова диктуется соображениями метра, как это было с грамматическими дублетами и у Гомера.[1736] Наконец, в гексаметре у русских поэтов встречается замена дактиля хореем, чаще всего — в переводах или подражаниях древним (опять же у Пушкина: “Чистый лоснится пол”...).