Читаем Одиссея полностью

Другую группу вульгаризмов оправдать труднее. Если неблагозвучное слово “сволочь”, употребленное Антиноем (17. 376), можно принять в его первоначальном значении “сброд” (ср. у Пушкина: “Из мелкой сволочи вербую рать”), то в устах Телемака (20. 265) оно вовсе неуместно, как и выражения “жрать до упаду” (2. 57 = 17. 536, в оригинале: “пировать”; ср. 1. 373) или “ошалел” (21.369, добавлено переводчиком). С известной натяжкой можно согласиться, что Одиссей и Пенелопа обзывают множество женихов “шайкой” (16. 105; 18. 167; 19. 39; 23. 37) и он, не выходя из роли нищего, грозит Иру разбить ему в кровь “рыло” (18. 21), — в речи Афины (15. 12, 28) и тем более автора та же “шайка” “жрущих” женихов (20. 386; ср. 3. 315) или выражения вроде “в правую треснула руку” (18. 397), “треснулся об пол” (22. 94), “начали бегать они, ошалев” (22. 299, в оригинале: “бегали”) “издох”, “издыхали” (18. 91; 22. 118) отнюдь не отвечают оригиналу.

Как видим, и вопрос о вульгаризмах так же не решается вполне однозначно, как и об употреблении славянизмов.

6

Наряду с заметным колоритом патриархальной русификации в сочетании с некоторым злоупотреблением вульгаризмами в переводе “Одиссеи” присутствует еще одна черта, в высшей степени характерная для Жуковского-поэта, — налет сентиментальной идиллии.

Так, прислужницы Навзикаи являются в переводе не иначе как ее подругами (6. 84, 99 и т.д.). Одиссей-нищий и свинопас Евмей обращаются друг к другу: “Мой добрый хозяин”, “Мой добрый Евмей”, “Добрый мой гость”; Пенелопа начинает свои вопросы к Одиссею со слов: “Мой добрый старик” (14. 144, 167, 391; 15. 307, 341 сл., 486; 19. 105; в оригинале — либо только “старик”, либо “чужеземец”, либо вообще нет никакого обращения, и оно целиком добавлено переводчиком). Сам Одиссей провожает Телемака в город напутствием: “Добрый путь, мой прекрасный” (17. 22, в оригинале: “однако иди”, без всякого обращения). Теми же словами отвечает Евриклея на распоряжение Телемака (19. 22, в оригинале “дитя”). Писистрат выходит навстречу Телемаку и “ласково” берет его за руки; Эйдофея приветствует Менелая “с ласковым видом”; Телемак предлагает Евмею задержать у себя чужеземца, “угощаемого с лаской” (3. 37; 4. 370; 16. 82, везде — добавления переводчика).[1745] Менелай дружелюбно треплет рукой щеки Телемака, Калипсо и Афина — Одиссея (4. 610; 5. 181; 13. 285 сл.). Добавление наречия “дружелюбно” — еще один из приемов Жуковского (3. 374; 9. 124; 10. 312; 14. 45; 20. 326). Супруга Нестора — “кроткая сердцем” (3. 452); долго хранится память о “товарище нежноприветном, кротком сердцем” (8. 584). В результате такого рода добавлений среди положительных героев поэмы возникает атмосфера доброты, ласки и участия, свойственная отчасти и оригиналу, но в ее внешних проявлениях привнесенная переводчиком.[1746]

Идиллический покров окутывает в переводе супружеские взаимоотношения. Одиссей желает Навзикае, чтобы боги дали ей мужа “по сердцу” (6. 181 — добавлено переводчиком, как и в 6. 285: “ей по душе”). Мужа и жену Жуковский считает “сердцем избранными” (13. 45; 15. 356; 19. 266; 23.150); верная своему долгу Пенелопа страдает от необходимости покинуть тот дом, где она “нашла счастье” (19. 581 = 21. 79). Между тем из поэмы ясно, что мужа девушке или вдове выбирали не по влечению ее сердца, а в зависимости от величины предложенного выкупа и сделанных подарков (6. 159; 11. 117 = 13. 378; 15. 367; 18. 276-279), и в оригинале “избранным сердцем” супругам соответствуют “законные” мужья и жены.[1747] “Счастье нашла” — добавление переводчика: конечно, Пенелопе хорошо жилось с таким мужем, как Одиссей, вообще же “всякая (жена) скорбит, утратив даже другого (т.е. менее достойного) мужа” — таков точный перевод 19. 266. Соответственно, и Пенелопа предпочла бы умереть вместе с Одиссеем, чем “радовать мысли худшего мужа” (20. 82) — в переводе: “чем быть мне подругою мужа, противного сердцу”. В самом же эпосе отношения между полами сводятся к тому, чтобы “насладиться любовью”, идет ли речь о Калипсо или Пенелопе (5. 227; 23. 300), или “соединиться в любви на ложе” с Цирцеей (10. 235). Кстати говоря, сопротивление Одиссея стремлениям Калипсо в переводе несколько преувеличено: она ему явно не нравилась, но (судя по 5. 119 сл., 153 сл., 227) добивалась его любви не “напрасно”, как добавлено в 1.15, и он не был вовсе “непокорным ее желаньям” (5. 155). “Верного сердца его обольстить не успела” (23. 337) — тоже гораздо сильнее оригинала, где сказано: “но никак не могла убедить в груди его дух”.