Читаем Общак полностью

Из-за Марианны он решил окончательно осесть в северной столице, и, хотя у него самого в Питере было несколько квартир, прочно переселился к ней — с тех самых пор, как скрывался от пацанов Шрама, с которыми повздорил в ресторане — из-за Марианны, между прочим. И это последнее, обстоятельство сыграло немаловажную роль в развитии их романа. То, что Марианна досталась ему, как говорится, с боем, чуть ли не в древних традициях поединка благородного рыцаря с обидчиком чести дамы, придавало их отношениям совершенно особый колорит. И ему нравилось, что она это понимала и ценила…

В начале года он купил этот финский коттедж — «имение», как шутливо называла его Марианна, — и они по выходным выезжали туда отдохнуть от городской суеты. Она никогда не спрашивала, откуда у него водятся деньги, хотя ей было понятно, что у мужчины, которому не надо вставать каждое утро и отправляться на заработки куска хлеба, весьма сомнительные источники существования. Однако ее это не беспокоило. Она ему доверяла.

И этим она тоже расположила Степана к себе. Невольно он сравнивал ее с прежними своими сожительницами — те если и не лезли ему в душу, то в любом случае посматривали на него искоса и норовили вызнать его сокровенные тайны, чем страшно его раздражали…

— Ну что, Степа, завтракать? Девятый час… — Марианна положила ему голову на грудь, и ее каштановые волосы рассыпались буйным водопадом по одеялу.

Сержант улыбнулся и провел широкой ладонью по каштановым волнам.

— Да… Сейчас бы омлетик на шесть яиц, да с тертым сыром и с укропчиком…

— А потом чай с вишневым джемом! — закончила она.

— Угу. — Сержант откинул одеяло и блаженно потянулся, так что хрустнул плечевой сустав. — Вот это и называется райская жизнь.

Он обнял Марианну за голые плечи, притянул к себе, нашел ртом ее теплые полные губы и жадно поцеловал, точно припал к кринке со студеной водой в знойный день. По ее коже пробежала волна озноба. Марианна закрыла глаза и, оторвавшись от его губ, улыбнулась. Они были вместе уже два года и за это время, казалось бы, должны были привыкнуть друг к другу и утолить взаимную страсть… Но этот зрелый мужчина с сильным, красивым телом по-прежнему волновал ее, как смазливый юнец — робкую школьницу.

Ее длинные пальцы пробежали по мускулистой волосатой груди, по отчетливо очерченному, чуть выпирающему животу и устремилась ниже, в пах, к курчавой рощице, посреди которой рос мощный мужской инструмент. Она нежно провела кончиками пальцев вокруг его основания и потом нащупала гладкое полушарие его верхушки с небольшим кратером посередине. Инструмент под ее прикосновениями начал расти, увеличиваться в длину, налился горячими соками, стал тугим…

Степан отбросил одеяло, перевернул ее на живот, потом, обхватив обеими руками за таз, приподнял и заставил ее встать на колени. С закрытыми глазами она ждала знакомого ощущения сладкой боли, которой всегда сопровождалось его первое вторжение, — так, наверное, острый горячий плуг входит во влажную землю. Его сильные руки проскользнули у нее под мышками сзади, обхватили ее колыхающиеся груди — он нащупал набухшие соски и слегка сжал их. И в это мгновение могучий горячий поршень ворвался в нее, мощно раздвинув скользкие влажные створки ворот, и мерно заходил взад-вперед, каждым своим движением посылая вибрирующие волны. Так продолжалось долго — ей казалось, что прошло, может быть, пять, может, десять минут, а может, и четверть часа. Сладкая боль становилась все острее и невыносимее. Она ощущала волны этой мучительной сладости, приливающие со все возрастающей интенсивностью. Еще мгновение — и ее тело сотряс мощный взрыв или извержение сладостного восторга, так что ей захотелось закричать… А поршень все вторгался в нее и вторгался, не желая покидать ее раскаленное жерло, бурлящее горячей липкой лавой. И вдруг комнату наполнил низкий, точно звериный, рык. Разгоряченный конец вонзился в непреодолимую преграду, набух и толчками исторг из себя обжигающую струю…

Наконец Степан вышел из нее, лег подле, шумно дыша, источая жар тела. Несколько минут они молчали, обессиленные.

— Говорят, — глухо произнес Степан, — что есть хомяки, которые способны без передыху заниматься любовью по двенадцать часов… Представляешь, какой выносливой должна быть хомячиха…

— Не пойму, — отозвалась она тихо. — Тебя огорчает, что ты не хомяк или что я не хомячиха?

И они, не сговариваясь, расхохотались. Степан положил руку на ее все еще горячий пах и прижался к ее теплому телу, и любовники задремали.

* * *

Телефонный звонок властно вторгся в сумерки комнаты и нарушил их покойный сон. Спросонья Сержант не понял, откуда доносится тонкий вибрирующий звук, он откинул одеяло и выпрыгнул из постели. Это пиликал сотовый — значит, вызывает Чижевский из Москвы. Значит, что-то стряслось. Он резко поднес серебристую коробочку к уху:

— Слушаю! — и с удивлением услыхал в трубке голос Владислава. Голос звучал глухо и напряженно.

— Здравствуй, Степан! Не разбудил?