Читаем Обрученные полностью

– Так ведь и я не ребенок, знаю, что мне делать. До сих пор, кажется, нельзя было сказать, чтобы…

– Ну, ладно, ладно! Да смотри, чтобы платили. А вся их болтовня про заведующего продовольствием, про губернатора да про Феррера, декурионов, кавалеров, Испанию, Францию и тому подобные глупости, – делай вид, что ничего не слышишь! Стоит только начать возражать, тебе тут же придется плохо, а станешь поддакивать, плохо придется потом. Сама знаешь, что иной раз те, кто больше всего кричит… Ну, хватит! Как только начнутся этакие речи – поворачивай голову и говори: «Иду!» – словно тебя зовут с другого конца комнаты; я же постараюсь вернуться как можно скорее.

Закончив наставления, он спустился вместе с женой в кухню, попутно осмотрев все вокруг, – не случилось ли чего нового, – снял с колышка шляпу и плащ, взял в углу палку, многозначительно взглянул на хозяйку, подтверждая данные уже распоряжения, и вышел. Но при этом он опять подхватил нить рассуждений, начатую у постели бедняги Ренцо, и развивал ее, идя по улице.

«Упрямый горец! – (Ибо как ни старался Ренцо скрыть свое происхождение, оно невольно обнаруживалось во всем его виде, в произношении, в поступках.) – Такой денечек, как сегодня… при моей изворотливости и смекалке все обошлось бы благополучно; и нужно же было явиться тебе к концу дня и сразу испортить мне все дело. Мало разве остерий в Милане, что тебя принесло именно ко мне? Да будь ты один, я бы на этот вечер да и на все закрыл бы глаза, а утречком научил бы тебя уму-разуму. Так нет же, синьор! Ты заявился в компании, да к тому же еще для надежности в компании сыщика».

На каждом шагу хозяину встречались праздношатающиеся – то парами, то группами, которые шептались между собой. В разгар своего мысленного обращения к Ренцо хозяин остерии увидел приближавшийся патруль. Посторонившись, чтобы дать солдатам дорогу, он посмотрел на них краешком глаза и продолжал про себя: «Вот они – розги для дураков! А ты, осел ты этакий, увидав, как кучка людей ходит и галдит, тут же вбил себе в голову, что все в мире должно измениться! И на этом прекрасном основании ты и себя погубил, и меня хотел загубить, а это уж совсем несправедливо. Я ведь все делал, чтобы спасти тебя, а ты, скотина, в знак благодарности чуть было не перевернул мне всю остерию вверх дном. Теперь тебе и придется выпутываться из беды самому, а уж о себе я сам позабочусь. Как будто я из праздного любопытства хотел узнать твое имя! Какое мне дело до того, зовешься ли ты Таддео или Бартоломео? Подумаешь, охота мне брать в руки перо! Так ведь не вы же одни хотите, чтобы все было по-вашему. Я тоже знаю, что бывают указы, ничего не стоящие, – ишь, какая новость, стоило горцу приходить для этого сюда и сообщать ее нам! Но ты не знаешь того, что указы имеют в виду и хозяев. Туда же, лезешь шататься по свету и разглагольствовать, а того не знаешь, что, коли хочешь действовать по-своему и плевать на указы, перво-наперво следует говорить о них с большей оглядкой. А для бедняги-хозяина, который думал бы так же, как ты, и не спрашивал имени у тех, кто оказывает ему честь своим посещением, знаешь ли ты, скотина, чем это пахнет? „Под штрафом в триста скуди кому бы то ни было из означенных хозяев, трактирщиков и т. п., как выше указано…“ Триста скуди! Их ведь надо заработать, а тут – отдай их ни за что ни про что – „две трети из них отчисляются в королевскую казну, а треть – обвинителю или доносчику, – хорош гусь! – А в случае несостоятельности – пять лет каторги и сверх того денежное или телесное наказание, по усмотрению его превосходительства“. Покорнейше вас благодарим!»

С этими словами хозяин переступил порог здания полиции.