Читаем Обрученные полностью

– Принеси-ка того же винца, – сказал Ренцо, – я его нахожу вполне приличным, мы его и в постель уложим вместе с первым и не станем спрашивать имя, фамилию, и какого происхождения, да по каким делам, да надолго ли сюда…

– Того же самого, – приказал хозяин слуге, отдавая ему бутылку, и снова уселся под колпаком очага. «Ну, как же не заяц! – думал он, снова выводя узоры в золе. – И в какие руки попал! Осел! Коли хочешь топиться, так топись! Но хозяину „Полной луны“ незачем расплачиваться за твои глупости».

Ренцо поблагодарил провожатого и всех остальных, принявших его сторону.

– Дорогие друзья, – сказал он, – теперь я действительно вижу, что честные люди протягивают друг другу руки и поддерживают своих. – Затем, подняв правую руку высоко над столом и снова приняв позу проповедника, он воскликнул: – Обратите внимание, что все правящие миром всюду суются с бумагой, пером и чернильницей. Всегда эти проклятые перья в руках! Великая страсть у этих господ действовать пером!

– Эй, добрый человек из деревни! Желаете вы знать, что за причина? – сказал, смеясь, один из игроков, который как раз выигрывал.

– Что же! Послушаем… – отозвался Ренцо.

– А причина вот какая, – отвечал тот, – эти господа как раз те самые, что кушают гусей. А ведь перья-то остаются, и столько этих самых перьев, что и девать некуда.

Все захохотали, кроме партнера, который проигрывал.

– Ишь ты, – сказал Ренцо, – да он поэт! Вижу, что и здесь есть поэты; они теперь родятся повсюду. Я тоже не лишен этой жилки и порой говорю забавные вещи… но только, когда дела идут хорошо.

Чтобы понять эту смешную шутку Ренцо, надо знать, что у миланского простонародья, а еще того больше в деревне слово «поэт» вовсе не вызывает, как у всех просвещенных людей, представления о высшем даре, об обитателе Пинда, о питомце муз; у них поэт – это странный, чудаковатый человек, острослов, который в речах и поступках скорее забавен, чем рассудителен. Так, в простонародье этот горе-поэт с большой вольностью обращается со словами и подчас обозначает ими весьма отдаленные от подлинного их смысла предметы. Ибо, спрашиваю я вас, что же общего между поэтом и чудаком?

– А самую настоящую причину скажу вам я, – прибавил Ренцо. – Дело, видите ли, в том, что перо-то у них в руках, и потому слова, которые они скажут, вылетают и исчезают, а к словам, которые скажет бедный малый, внимательно прислушиваются, быстро улавливают этим самым пером и закрепляют на бумаге, с тем чтобы потом, в свое время и в надлежащем месте, их использовать. Есть у них про запас еще и другая хитрость: когда они хотят запугать бедного малого, который образования не получил, но у которого есть немножко вот тут… ну, вы понимаете, о чем я говорю… – и здесь он, для того чтобы его поняли, многозначительно постучал себя по лбу указательным пальцем, – так вот, когда они замечают, что человек начинает разбираться в путанице, они тут же подпускают какое-нибудь словцо по-латыни, чтобы сбить его с толку и чтобы он сразу потерял нить. Хватит! Пора бы уж выкинуть латынь из обихода! Нынче пока что все сделано на языке простонародья, без бумаги, пера и чернил, а завтра, коли народ сумеет управиться, будет сделано и того больше, – и никого пальцем не тронут. И все будет по закону.

Тем временем некоторые из компании снова принялись за игру, кое-кто занялся едой, остальные кричали; люди уходили и приходили. Хозяин внимательно следил за всеми. Впрочем, все это не имеет никакого отношения к нашей истории. А незнакомый провожатый все еще не собирался уходить; казалось, у него не было здесь никаких дел, однако он не хотел уйти, не поболтав еще немного с Ренцо с глазу на глаз. Обратившись к юноше, он возобновил разговор о хлебе, и после нескольких фраз вроде тех, что с некоторых пор были у всех на устах, выдвинул свое собственное предложение:

– Вот если бы я распоряжался, я бы нашел способ, как устроить дела по-хорошему.

– А что вы бы сделали? – спросил Ренцо, впиваясь в него глазами, блестевшими больше обычного, и даже разинув рот, чтобы слушать повнимательнее.

– Что бы я сделал? – отвечал тот. – Я бы сделал так, чтобы хлеба хватило всем – и бедным, и богатым.

– Ага! Вот это так! – сказал Ренцо.

– Послушайте. Я бы вот как сделал: назначил бы правильную мету, всем по карману. А потом стал бы распределять хлеб по числу едоков. А то ведь есть такие прожорливые и жадные, что всё готовы забрать себе, – так они всё и расхватывают. А бедным-то людям хлеба и не хватает. Стало быть, хлеб надо распределять. Как же это сделать? А вот как: каждой семье дать карточку, прописать там число едоков, с ней и ходить к пекарю за хлебом. Мне, скажем, они должны выдать карточку такую: «Амброджо Фузелла, по профессии шпажный мастер, с женой и четырьмя детьми, – все в возрасте, когда уже едят хлеб (это очень важно!), выдавать ему столько-то хлеба, платить столько-то сольди». Но чтобы все было по справедливости – всегда по числу едоков. Вам, скажем, они должны были бы выдать карточку такую… Как вас по имени-то?