Она посмотрела ему в голову, в глаза, на линию челюсти. Ее руки опустились, а пальцы лежали скомканными на траве. Она наклонила голову, и слезы потекли по грязи на ее лице. У нее не было сил рыдать. Ее слезы текли молча, как маленькие реки.

Он сказал: «Гопал мертв. Я убил его».

Через минуту она сказала, не задавая вопросов: «Там была еще одна женщина». Она продолжила: «Была ли она — его? Об этом мой сон мне не сказал и мучил меня незнанием».

«Другая женщина?» Здесь был конюшенный двор в Маниквале, там — Хусейн, там — стена, там — крыша конюшни и лошади в ряд. Блудницы не вышли. Ни одна женщина не стояла рядом с ним и не смотрела, как умирает Гопал.

Это было яркое воспоминание. Теперь он почти почувствовал жар желания Кали, который пульсировал в нем в тот день. Поэтому он медленно сказал: «Там была женщина. Она была моей, а не его. Ее я тоже смертельно ранил».

Все необходимые ей силы пришли к ней во время наводнения. Она поднялась на ноги и поспешила к нему. Она сказала: «Ты моя дорогая, а я твой любовник, потому что ты был Гопалом». Она улыбнулась ему светящимся, тайным блеском и прошептала: «Ни один человек не умирает от руки человека. Я иду к мужу». Она поцеловала его пальцы и погладила их по щеке.

Пальцы Уильяма были теплыми там, где они касались ее кожи. Он присел перед Богом, ожидая плети, а вместо этого получил поцелуй.

Девушка поспешила к костру, тихо напевая колыбельную песню, и трижды обошла его. На востоке солнце подняло веер золотых слитков из-под холмов, и Сонатх превратился в реку тусклого золота.

Она сказала: «У тебя есть кремень и трут? Зажги его».

Он шагнул вперед и ударил сталью по кремню, коснулся трута, взял в руку крошечный сверток и помахал им в теплом воздухе. Маленькое пламя вспыхнуло. Слева от него шептала река, текущая на север к Кену, а Кен — к Джумне, а Джумна — к Гангу, где пепел должен наконец отдохнуть. Женщина вылила кувшины с ги в костер и продолжала петь.

Пламя в труте коснулось его пальцев и не причинило ему вреда. Он толкнул трут в костер. Струи масла потрескивали, густой дым клубился, огонь разгорался и взмывал высоко, на двадцать футов в воздух, перепрыгивал между бревнами, уложенными вдоль и поперек, тянулся из стороны в сторону от костра и издавал крики.

Женщина опустилась на колени лицом на восток. Она кричала с лирической страстью, ее голос был сильным и уверенным. «Я вижу тебя на твоем месте рядом с солнцем, моя дорогая и моя возлюбленная. Они удержали меня от тебя там, где ты сидишь в величии и чести. Я люблю тебя, мой господин, я поклоняюсь тебе своим телом и духом. Я твоя жена и твой слуга. Я прихожу к нашему свадебному ложу, чтобы лечь с тобой на солнце».

Солнце взошло над восточным краем света, и женщина вошла в пламя, легла и протянула распростертые объятия. В мгновение ока огонь сорвал с нее одежду, следы возраста и длинные волосы, и на ослепительную секунду она лежала обнаженная, золотая, снова молодая, на подушке пламени, протянув руки Уильяму, ее глаза были на нем, солнце в нем и Гопал в нем. Огонь взревел, желтые и красные шпили прислонились к деревьям, и он не мог ее видеть.

Через тридцать минут священник прибежал из Кахари. Он резко остановился, увидев Уильяма, неподвижно стоящего у костра. Уильям повернулся, отошел на шаг, снова повернулся, вынул кирку из пояса и бросил ее в огонь.

На пароме мистер Уилсон побежал к нему. «Уильям, Уильям, ты отец! Прекрасный мальчик, полчаса назад!» Он управлял рукой Уильяма. Его сильное лицо, как и лицо женщины, светилось от лампы за кожей, которая смягчала его силу и заставляла любить. Уильям не говорил, и мистер Уилсон сказал: «Мэри здорова. Она хочет тебя сейчас. Приходить».

Но Уильям не двинулся с места. Мистер Уилсон взглянул вверх по реке на дым, дрейфующий над деревьями. Он сказал вдруг твердо и нежно: «Боже, дай ему эту любовь, сын твой».

Уильям сказал: «Бог любовь», и пошёл к Мэри и ребенку.

<p>Постскриптум</p>

В истории такого рода читатель имеет право знать, сколько было фактов, сколько вымысла. Моя цель в этой книге, как в , заключалось в том, чтобы воссоздать «ощущение» исторического эпизода, а не писать мельчайший точный отчет. Для этого мне пришлось воспользоваться свободой романиста, чтобы представить себе людей и создать для них места для жизни; но время и обстоятельства жизни этих людей предопределены историей, и я считаю, что эта книга дает их истинную картину.