Группа стояла в уважительной и нервной толпе в одном конце комнаты, среди них был Уильям. Он все еще дрожал и думал, что ткач Гопал, должно быть, уже замерз.

Ясин поклонился на минуту в молитве и приступил к последним обрядам своего служения. Он положил белый лист на квадрат куркумы и лайма, полностью скрыв его. Он принес горшки и вылил рис маленькой белой горкой на простыню. Он взял половину скорлупы кокоса, положил ее поверх риса и наполнил ги. Он вставил в жидкость два ворсовых фитиля, скрестил их, вытащил концы и зажег, образовав четыре небольших дымчатых пламени. Наконец он положил на простыню кирку, лезвие которой было направлено на север, двенадцатидюймовый нож и три больших кувшина арака. Затем он встал в сторону.

Пироо и еще один повели вперед двух черных козлов. Козы были молодыми и идеально сформированными во всех отношениях. Руководитель труппы вышел, размахивая в руке коротким мечом. Козы без протеста пошли вперед и наклонились, чтобы понюхать рис. Пиру и другой отпустили недоуздки, встали на колени и держали их за задние ноги. Козы смотрели на запад. Ясин внезапно вылил на них кастрюлю с водой широким размашистым движением правой руки. Одна коза заблеяла, встала на дыбы и попыталась вырваться из хватки Пироо. Другой на мгновение замер, а затем сильно встряхнулся, чтобы вытащить воду из пальто.

Мгновенно позвал Ясин, «Достойная жертва!» Он схватил нож с простыни и провел лезвием по дрожащей шее козы. Казалось, он не давил сильно, но кровь козла вылилась на пол и побежала в озере к краю простыни. В это же время меч командира труппы метнулся, а голова другого черного козла отскочила и покатилась по углу простыни, по кирке, и уперлась в один из кувшинов с араком. Итак, два черных козла умерли: один по-мусульмански, халяльно, а другой по-индуистски, его голова была отрублена одним ударом. И вот через минуту две белые козы умерли. Ткач Гопал напрягся под карнизом конюшни, и клеймо Каина сгорело во лбу Вильгельма.

Группа тихо закричала от удовольствия, двинулась вперед и принялась за работу. Огонь вспыхнул, когда они подули на него и положили еще дров. Дым поднимался, цеплялся за стропила, полз вниз, вокруг занавесок и из окон. Мужчины снимали шкуру с коз, граллошировали их и бросали шкуры и субпродукты на грязную простыню. Мясо нарезают и засовывают в коптильные кастрюли. Запах куркумы, специй, чили и горячего масла комната. Джемадар взял мазок с крови и воды на полу. Ясин выдул фитили из скорлупы кокоса и зажег три фонаря. Вильгельм наблюдал, помогал и видел спешку и суету, и в ней много людей, работающих как один, без приказа.

Они сели в круг, чтобы поесть. Рис был холодным, мясо горячим. Джемадар обошел арак, и каждый мужчина поднял кувшин обеими руками и влил тонкую струйку себе в горло, не давая горлышку кувшина коснуться губ. Уильям ел правой рукой, зачерпнув кусочек риса, окунув его в миску с подливкой, поднеся ко рту и толкнув большим пальцем. Он видел все, что происходило вокруг него, и пытался вспомнить; но он не был уверен, что видит и что воображает. Он жадно выпил арак и вскоре забыл, почему ему нужно помнить. Это был Уильям Сэвидж, принимавший ритуальное участие в благопристойной, залитой кровью фантазии. Это был ткач Гопал, который ел с удовольствием, с уважением и осторожно относил все свои кости и отходы к грязной простыне. Но ткач Гопал лежал под карнизом в конюшне, а Уильям Сэвидж замерз.

Задолго до окончания трапезы его живот прижался к поясу, но он продолжал, как и его товарищи, до тех пор, пока не исчезло все последние зерна риса и все три аракских кувшина не опустели. Джемадар встал, слегка покачиваясь на ногах. «Наш пир закончился. Благословение Кали да пребудет со всеми нами!»

Все встали. Ясин взял кирку и вернул ее на место под постельными принадлежностями, осторожно направив острие на север. Он сложил лист риса, чтобы его помыли, собрал куркуму и лайм и бросил их на субпродукты. Мужчины из труппы медведей подняли грязную простыню с потрохами и мусором и загнули углы. Пироо снял одеяло с двери, вышел и спустился по лестнице. Он вернулся и кивнул, и вожак медведей сказал Джемадару: «В хлеву?»

Хусейн пристально посмотрел на Уильяма. Уильям услышал и, чтобы сдержать дрожь, крепко сжал руки по бокам.

Джемадар ответил: «Да. Глубокий».

«Хузур сахиб!»

Медвежата ушли с потрохами. По двое и по трое, в течение тридцати минут, остальные ушли, за исключением пятерых, населявших комнату — Джемадар, Ясин, Пиру, Хусейн и Уильям. Уильям слушал и слушал, его уши, казалось, лопнули от усилий. Должно быть, медвежата копают в конюшнях. Он ничего не услышал; никто не поднялся по лестнице.

Через час Джемадар высунул голову из двери и спел отрывок песни, которую он пел у костра наваба неделю назад:

Он вошел, закрыл дверь и разгладил бороду тыльной стороной ладони.

«Сейчас!» Он потер руки, ухмыляясь. «А теперь давайте немного повеселимся».

<p>Глава восемнадцатая</p>