Читаем О милосердии полностью

Тацит пересказывает их подробно, излагая события 58 года. Нападки Суиллия касались того самого несходства слов и дел, апеллировали к общественному мнению, причем строились по известным образцам. Сенека якобы учит подростков плохой риторике и специально не пускает в сенат ораторов живого стиля, не испорченного внешней красотой школьного красноречия. Из зависти он лишает граждан защиты, изгоняя из судов лучших адвокатов Рима. Казалось бы, чего стоит подобный навет, пусть даже кто-то из литературных оппонентов Сенеки согласно кивал. Но Дион Кассий явно имел источники помимо Тацита, и потому в его изложении сплетни, за полтора столетия успевшие разрастись, приобретают гротескность. Его время отвергло Сенеку как литературный и философский авторитет87, а Нерон уже при Флавиях стал пугалом истории, отбрасывая на своих придворных густую тень. По словам Диона, воспитатель принцепса «получал удовольствие от мальчиков» и воспитаннику своему привил то же самое88. Другая клевета касалась повода к ссылке: пока он, Суиллий, служил в войске Германика квестором, Сенека стал в семье того же Германика прелюбодеем. Сплетники обычно оправдывают себя тем, что стоят на страже нравственности. Справедливость требовала бы по крайней мере усомниться: ведь истинные причины изгнания были известны. Однако у Диона Кассия находим обвинение, в которое невозможно поверить, а именно: что любовницей Сенеки стала не только Юлия, но и сама Агриппина. Третий упрек оказался более предметного свойства: тогда как адвокат Суиллий нажил свое состояние трудом, философ Сенека успел за четыре года скопить 300 000 000 сестерциев, охотясь за завещаниями бездетных римлян, а также ссужая деньги под большой процент италийским и провинциальным общинам. У Диона, который, кстати, ни словом не упомянул Суиллия, указано в другой валюте — 70 500 000 денариев. На это можно было снарядить большой флот, приобрести примерно 30 000 акров лучших земель. Думаем, огромность цифр не обличает, но, наоборот, оправдывает Сенеку. Нерон вложил в строительство 400 000 000 и раздал гражданам по 400 сестерциев, что даст сопоставимую сумму. Доходные статьи бюджета при этом сокращались. Надо полагать, Сенека рассматривал получаемые от завещателей и дебиторов деньги как резервную часть фиска. В этом он совпадал с Агриппиной, на упреки в стяжательстве отвечавшей, что деньги понадобятся императору. Не забудем, что частной кассой Нерона управлял младший брат философа Мела89.

Дион снова добавил и фактов, и яда: осуждавший сумасбродства других богатеев, Сенека закупил для себя пять сотен круглых треногих столов, сработанных из цитрусового дерева, с ножками из слоновой кости, и устраивал на них пиры. Звучит особенно едко для читавших «Утешение к Гельвии», в котором есть слова о тех «неученых и слишком привязанных к телу умах», которые выше всего ценят золото и серебро и «громадные полированные круги мраморных столешниц». Но мраморные столешницы — невеликая редкость, тогда как стол из дерева, о котором Плиний Старший сообщает, что оно росло только в Атласских горах Мавретании, представлял собой огромную ценность. Плиний, современник Сенеки, информирует, что большая круглая столешница из корневых наростов этого дерева стоила более миллиона сестерциев90. Ножки могли быть, конечно, только из драгоценного материала. Кажется понятным, что коллекция таких столов — не что иное, как вложение денег. Продав их, Сенека утроил бы вышеназванную сумму. Известие же о пирах на пяти сотнях столов оставим на совести историка. Надо заметить, что философствующий политик вкладывал деньги и в недвижимость, покупал, например, плантации лучшего винограда91, приобретал земли за пределами Италии. Недруги Сенеки жаловались Нерону, что его поместья не уступают императорским92. Если доверять источникам, имущество министра достигает размеров, сопоставимых с современными многомиллиардными частными состояниями. Такие масштабы для античности уникальны и с большой степенью вероятности означают, что Сенека стремился в какой-то степени застраховать экономику сверхдержавы, ресурсами которой он располагал по милости императора, от неизбежных при таком императоре финансовых рисков. Ни один автор не отмечает в нем алчности. В день своей отставки он вернул все, чем был обязан власти, пополнив пустевшую казну93.