Читаем Нунивак полностью

Превозмогая слабость, Таграт вышел на берег моря. Перед ним катились спокойные волны, на гальке сиротливо лежал на боку его вельбот. Из воды торчали гористые берега советского острова, а за ним синел далекий берег, где жил брат Таю… Таграт вспомнил его слова: ты хочешь стать капиталистом? Откуда Таю знать, как трудно в Америке стать даже самым маленьким капиталистом? Там у них, по слухам, всё проще: всё общее, даже жены и дети… А может быть, эскимосы не согласились жить так? Могли отказаться. Хорошо бы вернуться и не знать никакой «Гудзон бей компани»…

Таграт сумел победить болезнь. Она ушла вовнутрь и подолгу не напоминала о себе. Только когда он плевал на снег, слюна была яркая, как искра.

За всё лето удачливый Таграт не добыл ни одного зверя. С тяжелым сердцем ехал он в Ном, чтобы попросить отсрочки последнего платежа за вельбот.

Компаньон Свен встретил Таграта на берегу и сообщил, что «Гудзон бей компани» отбирает у него вельбот. От волнения Таграт так и сел на прибрежную гальку. Придя в себя, он обратился к Свену с просьбой ссудить ему денег на последний взнос, но компаньон рассмеялся ему в лицо и процедил сквозь зубы:

— Где это видано, чтобы белый человек давал в долг цветному?

На остров Таграт вернулся на чужом вельботе.

Он решил не сдаваться и перехитрить судьбу. За всю зиму не было такого дня, чтобы он не вышел на лед в поисках нерпы. Но особенно ему хотелось добыть побольше белых медведей. За пушистые шкуры в Номе давали много долларов, а доллары — это снова вельбот…

Но болезнь всё чаще и чаще напоминала о себе: снег был слишком белым, чтобы можно было обмануть себя. Таграт хитрил, старался не смотреть на свои плевки, но глаза сами следили с тревогой за ярко-красным комочком, похожим на искру, вылетевшую из костра.

К весне Таграт развесил на ветру и солнце четыре отличные медвежьи шкуры. Это очень мало. Настолько мало, что даже о первом взносе не могло быть и разговору. Но ведь впереди ещё многие годы…

Однажды на острове появился Свен. Он пришел в жилище Таграта таким же шумным и веселым, как в ту пору, когда он называл эскимоса своим компаньоном. Он сочувственно расспросил Таграта о жизни, сделал скорбное лицо при упоминании о потерянном вельботе и вкрадчиво сообщил, что пришел помочь старому компаньону.

Таграт недоверчиво покосился на Свена, услышав давно забытое слово.

Между тем Свен громко и проникновенно говорил о Севере, о его жителях, о необходимости предоставить Аляске права самостоятельного штата. Таграт плохо понимал его, но делал вид, что внимательно слушает многословного торговца.

— В Сан-Франциско открывается выставка, где мы должны показать нашу Аляску с самой лучшей стороны, — ораторствовал Свен. — Мы должны показать, как живут аборигены Арктики. Мне поручено отобрать на вашем острове семью и перевезти во Фриско, так сказать, в натуральном виде. Губернаторство полностью оплачивает все расходы и дает приличное вознаграждение. Согласен? Я пришел тебе предложить эту выгодную сделку по старой дружбе.

Таграт задумался: может быть, это и есть то чудо, которое должно ему помочь? Если руки не могут ему добыть вельбота, значит надо искать другой выход.

— А вознаграждения хватит на покупку вельбота? — осторожно осведомился Таграт.

— Разумеется! — воскликнул Свен. — Не на один! С моторами.

— Я согласен! — твердо заявил Таграт, испугавшись, что кто-нибудь из островных земляков опередит его, пока он будет раздумывать.

— О'кэй! — сказал Свен и широко улыбнулся.

Жена заплакала, узнав о решении Таграта. Но впереди был вельбот, и он уже снился Таграту.

На большом пароходе Таграт вместе с семьей прибыл в Сан-Франциско. Грохот города оглушил их, и эскимосы были рады увидеть в парке на выставочной площади настоящее эскимосское жилище.

Таграт с женой и дочерью прожили в нем около двадцати дней. Они изнывали от непривычной жары, но каждое утро выходили под лучи палящего солнца. Жена выделывала нерпичью кожу, Таграт точил из моржового клыка фигурки белых медведей, моржей, а дочь вышивала цветным бисером на отбеленной тюленьей замше.

Говорливая чужая толпа с любопытством разглядывала эскимосскую семью. Щелкали фотоаппараты. Иногда в них кидали куски съестного, как зверям, а молодые краснолицые парни смотрели нехорошими глазами на дочь и громко хохотали.

За все эти двадцать дней Таграт почти не разговаривал со своими. Тяжелый груз унижений сковал его язык и тянул его взгляд к земле. Эскимосская семья имела большой успех. Но когда прошли оговоренные в соглашении двадцать дней, Таграт наотрез отказался продлить договор. Свен грозился и ругался. Но Таграт был непреклонен в своем решении. К тому же он больше не испытывал робости перед бывшим своим компаньоном.