Читаем Нун (СИ) полностью

А сам Имс тем временем стоит совершенно невредимый на крохотном целом островке асфальте посреди этого ада, слушает усилившиеся во сто крат крики, автомобильные гудки, сирены, чьи-то рыдания и вопли боли, и в руке у него зажженная сигарета, как будто он с удовольствием наблюдает за спектаклем.

Между тем по асфальту извивается новая трещина, и она больше остальных, Имсу вообще кажется, что сейчас земное ядро расколется и выбросит наружу геенну огненную, и трещина эта бежит прямиком к Имсу, но – чудо – огибает его и бежит дальше, а Имс зажмуривается.

Но даже сквозь зажмуренные глаза ему видится, как проломы выпускают что-то, кого-то, он не может разобрать, кого: всего лишь чьи-то тени, целый сонм теней.

***

Открывает он глаза от какого-то режущего слух скрежета и тут же стискивает зубы: «ягуар» медленно превращается в гармошку под весом обрушившейся каменной глыбы – одного из остатков разрушенного дома.

Если бы Имс был дураком, он бы постоял еще и посожалел о машине, но Имс не дурак, а поэтому бросается бежать, огромными прыжками перемахивая через расползающиеся трещины, на ходу выкидывая сигарету, а потом и ноутбук – все, что мешает развить крейсерскую скорость.

В метро он после увиденных разломов спускаться очень не хочет, поэтому ловит первую попавшуюся тачку, пихает водителю мятые купюры и орет ему в ухо адрес. Видавшая виды «тойота» визжит шинами и мчится, виляя задом, как в плохом боевике, только вот Имсу плевать на декорации, у него в висках стучит: началось, началось, началось.

Он не помнит, как с треском втискивается на потрепанной тачке в узкий двор, выпрыгивает из машины, взлетает по лестнице, как оказывается в спальне.

Пашка по-прежнему лежит на кровати, и даже плед на месте, не сбился, только вот…

Имс застывает прямо в движении и моргает.

Над Пашкой склонился и держит его за запястье некто худой и рыжий, такой знакомый, вдруг почему-то сейчас страшный, голубоглазый, в синем пиджаке…

Заслышав шаги Имса, он поворачивается и скалит белые нечеловечьи зубы, а потом его бледное веснушчатое лицо неуловимо меняет выражение.

Он выставляет ладонь вперед, как бы останавливая Имса – впрочем, вовсе не «как бы», понимает Имс полсекунды спустя, не в силах сдвинуться с места: ноги приросли к паркету.

Рыжий снова поворачивается к Пашке, наклоняется близко-близко к его уху и что-то шипит-шепчет.

Имс не должен ничего слышать с такого расстояния, но он слышит отчетливо.

«Миррдин эльдариллион, – говорит тип в пиджаке. – Хэг ар мэрчд эйт боут карет».

Имсу кажется, что время дает сбой, точно сердце при аритмии, огромное сердце этого мира: проваливается на очередном толчке, застывает, а потом снова дает ход. Дьявольски неприятное ощущение, и Имс не может оторвать взгляда от стакана воды на тумбочке, в которой вода вдруг сама по себе наклоняется совершенно непотребным образом, точно кто-то тянет часть ее к краю стакана.

А потом Пашка распахивает глаза, и Имс рушится на пол, внезапно отпущенный на свободу.

Ему кажется, все хорошо, и Рыжий даже скалится похоже на улыбку, но, прежде чем все снова кажется обычным и естественным, слух Имса, вдруг ставший очень тонким, улавливает в воздухе еще один почти неуловимый звук – шорох крыльев.

И наступившая позже полная тишина совсем не убедительна.

***

Пашка сначала ничего не видит – зрением и мыслями он еще там, в стране фоморов.

Магия Мерлина сработала, но Пашка сам сглупил – как малыш пятилетний, забыл слова, которые надо было сказать, вообще забыл, что надо сопроводить действие заклинанием. А магия друидов, как известно, была магией слов и песнопений.

Он так увлекся ощущением несуществующего дыма в пальцах, что зажмурил глаза и шагнул прямо в ракушечную стену – или видимость ракушечной стены – окружавшую сад, высокую, крепкую стену.

Шагнул резко, широко и быстро, грозя разбить лоб или нос сломать, но стена пропустила его, будто бы что-то упругое разошлось под давлением его тела и вязко, как студень, сомкнулось за спиной.

Черные сверкающие стены окружили его, черные потолки и полы, в сиянии красных, синих и белых огней, и лишь через высокие и узкие окошки под самым потолком Пашка слышал плеск волн и ветер, оттуда веяло солью, йодом и свежестью.

Он шел и шел по блистающим коридорам, которые петляли и периодически разверзались совершенно пустыми залами, а потом вдогонку ему поплыли серебристые шары разных размеров – одни гладкие, другие ребристые, третьи – с какими-то шипами и антеннами.

Пашка сначала обмер от ужаса и прижался к стене, но шары не обращали на него никакого внимания – летели дальше и исчезали за поворотами.

Потом Пашка услышал шаги – твердые, чеканные, мужские, и снова паника накрыла его с головой: если шар по каким-то причинам еще мог его не заметить, то фомор, живой и чуткий фомор, – не способен был пропустить.

Это оказался совсем молодой ворон, с отливающим бронзой хищным лицом и большими черными глазами, одетый в какой-то походного вида плащ с капюшоном, и сапоги у него были запыленные… И лицо хоть и бронзовое, но усталое.