Читаем Нун (СИ) полностью

Хилл повернулся – бок о бок с ним стоял, засунув руки в карманы, стройный худощавый мужчина, на вид лет сорока, рыжеватый, тонколицый, в голубом плаще и полосатом шарфе. Тайлер услышал очень ровный, ни на долю секунды ни сбившийся стук его сердца, а запах от человека шел какой-то сладковатый, кондитерский, словно бы сахарной пудры или марципана. Не человеческий запах.

– Странное обрушение, не находите? – вежливо сказал Тайлер.

Рыжий усмехнулся, показав какие-то уж слишком острые белые зубы, и Хилл вздохнул.

– И кто же вы?..

– Все зовут меня просто мистер Ред, удобно, правда? Но ты, Тайлер, можешь звать меня Риваль. Мы преданы одному человеку.

– Но ты ведь сид, – сказал Тайлер.

– А ты волк, и что с того? – парировал Риваль. – Я не сид, я филг. Два врага в одном. Это не помешало мне встать на сторону того, у кого почти не осталось сторонников. Я считаю, что он дал нам шанс, а не отнял его, как думают многие. Да еще и жестоко поплатился за это. Но я не уверен, что в Ллисе или в Эмайн Эблах мыслят таким же образом.

Хилл молча переваривал полученную информацию: филги были детьми фоморов и туатов, очень редким гибридом, поскольку даже до того, как туаты и фоморы начали вражду, они редко испытывали любовь друг к другу. Зато плод такой любви получал дары от обеих рас, его магические способности умножались вдвое. Филги могли быть настоящими сонными магами и многоликими оборотнями, как фоморы, при этом получали некоторые уникальные таланты сидов – возможность наяву насылать морок, превращать материю, тянуть энергию из любых окружающих вещей, менять сущности. До силы высших туатов филгам было, конечно, не дотянуться, как и до силы высших фоморских магов, однако универсальность давала им большие преимущества. Тайлер не хотел бы вступить в бой с филгом, хотя зловредным нравом те никогда не отличались, наоборот, славились склонностью кого-то оберегать, будь то фэйри или человек.

– Я побывал в Ллисе, – сказал Риваль. – И привез в Лондон фоморского игрока.

Тайлер улыбнулся, показав чуть вытянувшиеся в присутствии неизвестного фэйри клыки.

– А я побывал у Луга, – ответил он. – И приставлен к сидскому магу.

– Я знаю, – чуть улыбнулся Риваль. – Затем я и нашел тебя. Близится решающий час, и все должно сойтись в одной точке. Мы должны заставить их выслушать нас. У нас совсем мало времени.

– Боюсь, у нас его почти не осталось, – хмуро заметил Хилл, глядя на кучку чего-то, очень похожего на золотистый пепел, что осталось от башни Фостера.

***

Физически Том никогда так долго не находился в одиночестве. Вечно с ним рядом кто-то болтался: знакомые, приятели, собутыльники, коллеги, женщины, персонажи статей… Вечно он с кем-нибудь болтал, шутил, сушил острые зубы в ухмылке; завтракал, обедал и ужинал не дома; то пил с кем-то, то танцевал, то в покер играл; офисы редакций, экспедиции, самодеятельные расследования, званые ужины, премьеры… все это шумное, пестрое, выматывающее до черных кругов под глазами…

Да его пол-Лондона знало в лицо, хотя ведь и не звезда вовсе, просто популярный колумнист, мелкая рыбешка. Но Коллинз славился умением заводить связи в любых кругах. Он добровольно несся по этой дороге, увешанный гламурными бантиками и дорогими ошейниками, взметал вокруг себя всю эту искристую пыль тучами, очертя голову бросался в бой, лаял, дрался и заискивал… Вот он рядом с легендарными музыкантами, вот с писателями, вот с актерами, вот очередная суперстар или старлетка, неважно, в его постели, и, кажется, даже мокрые простыни попадают в кадр папарацци; вот он под софитами со своими великими друзьями, которые забывают его имя через минуту, но щедро делятся с ним минутами славы, и лавровые листы, отвалившиеся с их венков по пути к очередной награде, Том водружает на свою голову – со временем их набирается на собственный лавровый венок, и вот уже его книгами интересуется солидное издательство… Такой путь был знаком многим мелким хищникам, и Том варился в этот кипящем котле с веселым удовольствием, лишь молодея от обжигающего варева, как сказочный принц.

Все это его отвлекало.

Все это отвлекало от обжигающе холодного чувства в груди, которое Том даже не мог трактовать.

Он с детства хотел быть не таким, как все. Его пугало счастье, это обычное человеческое, будничное счастье – совместный быт, пробуждение вместе по утрам, приготовить кофе не только для себя, дети – да что он мог им дать? Том вовсе не хотел продолжать свой род; если копнуть глубже, он вовсе не хотел продолжать род человеческий. Большинство людей не вызывали у него ничего, кроме брезгливого недоумения. Лживые, неумные, порочные, они все вышли у господа бога какими-то нелепыми. Том часто сравнивал их с животными и недоумевал, почему природа так ошиблась: ведь все животные, все абсолютно, были совершенны. А большинство тварей человеческих – на них без жалости смотреть было нельзя. И смех, и грех, как говорится, – Том не знал, чего тут больше.