— Нет? Ну что ж. А теперь идите спать, друг мой любезный. Вы, должно быть, валитесь с ног. Кстати, я хотел бы, чтобы, как только непосредственная опасность исчезнет, вы перевели своих людей в лагерь куда-нибудь поблизости. Через неделю, скажем? Нам ни к чему создавать впечатление, что мы… э-э… взяли бразды правления в свои руки.

— Хорошо, сэр.

— Погодите. Ее высочество очень хотела бы, чтобы офицер, который останется здесь, занялся обучением ее солдат.

— Зачем, сэр?

Делламэн приподнял брови.

— Полагаю, чтобы надежнее обеспечить свою безопасность и безопасность маленького раджи. Может быть, еще и из гордости — чтобы лучше выглядеть в глазах генерал-губернатора, чем Лалкот, что-нибудь в этом роде. И само собой, чем лучше будет обучена здешняя армия, тем меньше нам будет необходимости вмешиваться.

— Хорошо, сэр. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, любезный друг.

Родни отдал честь и быстро спустился по коридору и гулким спиральным лестницам в отведенную ему комнату. Плечо горело от прощального похлопывания напыщенного комиссара округа. Перед глазами стояла напряженная улыбка напуганного Делламэна. В одном человеке жили двое. Непростой человек, по долгу службы рывшийся в политической грязи, предпринимавший двусмысленные демарши, говоривший одно, а подразумевавший другое. Он отстегнул саблю и на мгновение прижал к щеке холодные ножны. В ней была прямота, честность, жестокость — и чистота.

гл. 5

Сквозь полуприкрытые веки, преисполненный сытостью и довольством, он наблюдал за танцовщицами. Он провел в Кишанпуре уже семь недель, с каждым днем все полнее осваиваясь с новым образом жизни. Но завтра, в субботу, двадцать первого февраля, ему предстояло возвратиться в мир формальностей. Завтра на коронацию маленького раджи и на тигровую охоту прибывали английские гости. Он уже предвидел, насколько их присутствие будет сковывать туземцев, да и его самого. После охоты он вернется в Бховани, и его задача будет считаться выполненной.

Беспорядки больше не повторялись ни в городе, ни, насколько ему было известно, на всех пяти тысячах квадратных миль кишанпурских владений. Раз в неделю из Бховани приходило письмо: в день, когда он уехал, Робин сел на маленького скорпиона; Джуэл, его пес, недавно подрался с шакалом; Джоанна купила у разносчика материал на новую шляпку и портной ее уже сделал — это обошлось в общей сложности в шесть рупий и четырнадцать анн. Кроме того, она «полагала», что вскоре получит приглашение на тигровую охоту; он знал, что ее не пригласят, но не решался написать ей об этом прямо. В его письмах «рани, по всей видимости, просто не задумывалась об этом» и «не может же он заниматься откровенным попрошайничеством». Это было неправдой — Шумитра[21] об этом думала. Несколько раз он пытался завести такой разговор, но она незаметно уводила его в сторону. Он понял, что она намеренно избегает этой темы. Какой бы чудесной женщиной она не была, она оставалось княгиней и индианкой, и гордость не позволяла ему просить ее об одолжении. Комиссар пробыл в Кишанпуре только неделю и, уезжая, забрал с собой эскадрон Джулио. Еще шесть недель пролетели быстро — Родни занимался обучением местной армии. Он не ожидал, что ему удастся чего-то достичь за столь краткий срок и приступал к работе со смешанными чувствами. Сама работа его привлекала, но, наполовину уверовав, что рани — убийца, он испытывал сильнейшее нежелание помогать ей прочнее утвердиться на престоле.

Но уже через несколько дней неумелые и невежественные кишанпурцы разбудили его солдатские инстинкты. Через неделю он помнил только, что такие люди позорят военное сословие и занимался с ними так же рьяно, как со своей собственной ротой. Он даже морщился при мысли о том, как бежит время, но знал, что вернется в Бховани с чувством некоторого удовлетворения.

К Притви Чанду он проникся искренним расположением. Толстяк-капитан был обычным дворцовым прихлебателем и, если у него и имелась совесть, он тщательно скрывал ее за бездумным видом и потоками забавных историй. Служебная жесткость Родни наводила на него ужас, и индийцу понадобилось несколько недель, чтобы усвоить, что один и тот же человек может сурово отчитывать его на плацу, и веселиться и выпивать с ним в свободное время. Родни он напоминал грузного мотылька, но не мог не нравиться, а в такие вечера, как этот, был приятным собутыльником. Слегка опьянев от сладкого вина, тот откинулся на подушки у плеча Родни. В серебряной чашке его кальяна булькала вода. Время от времени он громко рыгал, потому что тоже хорошо поел, и теперь привычным способом выражал свою благодарность.

Родни обернулся к нему.

— Притви, неужели ты и твои друзья всегда так… любезны с приезжими англичанами? Я-то думал, что вы будете сухи и сдержанны — в конце концов, вам не за что нас любить. Но все оказалось наоборот, особенно в последние недели.

Притви почесал живот и лукаво усмехнулся.

— Если вы говорите о Ее Высочестве, капитан, то кто я такой, чтобы судить? Не сердитесь, я шучу — но вы же знаете, что вы ей нравитесь. Она очень необычная женщина.