Из чистенькой белой хижины выглянул старик. Он приставил ладонь ко лбу, всмотрелся, нырнул в хижину и, тут же выскочив наружу, засеменил к обочине, сжимая обеими руками саблю. Проезжая мимо, Родни нагнулся и прикоснулся к ней. Улыбнувшись, он сказал: «Рам рам, отец. Желаю здравствовать!» Кто в Бховани не знал этого скрюченного ревматизмом старичка! Говорили, что ему уже перевалило за девяносто, что вполне могло быть правдой, так как в 1783 году, в бытность свою сипаем двадцать четвертого полка Бенгальской туземной пехоты, он участвовал в захвате французского знамени под Каддалором.[17] Он ушел в отставку субадар-майором, достигнув самого высокого воинского звания, доступного туземцу — и это тоже было давным-давно. Теперь, еле волоча ноги, он выходил приветствовать каждый проходивший по его земле воинский отряд и при малейшей возможности мог часами рассказывать дрожащим голосом о Уэлсли, Лэйке, Комбермере,[18] блаженно развертывая переливчатый шелк прошлого. Оглянувшись, Родни увидел, как старик кланяется туземным офицерам. Это ему совсем не понравилось — все должно бы было быть наоборот, так как они были и моложе, и ниже званием. У старика за плечами были долгие годы и бесчисленные битвы, к тому же он был субадар-майором Бенгальской туземной пехоты. Конечно, его офицеры принадлежали к высшей касте, а старик, скорее всего, к низшей, как большинство сипаев старых времен. Этим все и объяснялось. Но все равно Родни это было не по душе.

Солнце уже стояло высоко в небе. Дорога пошла по холмам — долины Кишана и Читы разделял тридцатимильный отрог гор Синдхия. Начинались джунгли: стайки попугаев и зеленых голубей, качающиеся на ветках обезьяны, мужчины, возделывающие на вырубках крохотные поля, лесные деревушки и застенчивые женщины в ярких одеждах у колодцев, буйволы, крутящие скрипучие водяные колеса, а может быть, и развеселая свадебная процессия. Дневная стоянка намечалась в Адхистре. Там он достанет свой дробовик и поохотится на лесную птицу. Он прицелился из воображаемого ружья в еще одну вереницу уток, и немелодично, но бодро засвистел в такт стуку копыт Бумеранга.

Какое великолепное серебристое утро! Каждый шаг коня уводил его все дальше от Бховани — от приглашений на чай, от вечеров за вистом, от вечеров за безиком, от бесконечных обсуждений недостатков сипаев-новобранцев, размеров офицерского жалованья и добродетели офицерских жен. С каждым дорожным столбом все дальше растворялись в пространстве дрожащий тенор Кавершема и ворчливый бас Булстрода, угрюмый кальвинизм МакКардля и католическое остроумие Гейгана. Бховани был Индией для англичан. Но впереди его ждала другая Индия, царственная Индия индийцев. Ему вспомнились слова Кэролайн Лэнгфорд. Что ж, теперь, если только он не будет отворачиваться нарочно, он сумеет увидеть другие покои дворца.

гл. 4

На следующий день, второго января, вскоре после полудня, джунгли расступились перед ним, и он выехал на открытое пространство. Лоскутные поля отлого спускались к густым деревьям, которыми зарос берег Кишана. Трава под ними была усеяна плоскими каменными плитами и кучами серого пепла, и усыпана соломой: поколение за поколением путники останавливались на берегу, чтобы накормить упряжных животных и перекусить самим перед тем, как переправляться через реку. У самой кромки берега стояла неповоротливая баржа. На барже три паромщика, сидя на корточках вокруг простого глиняного горшка, из которого торчал стебель бамбука, курили этот дешевый кальян.

Неподалеку щипал траву стреноженный и оседланный эскадронный конь, а его владелец, кавалерист шестидесятого полка, стоя рядом, всматривался в подходивший строй. Когда Родни подскакал к нему, он шагнул вперед и вручил конверт. Пока кавалерист кричал паромщикам оскорее приготовиться, Родни читал записку:

Сэр!

Комиссар распорядился обесп. пребывание вашей роты в крепости. Мой эскадрон прибыл вчера в полдень и расположился в кавалерийских казармах за пределами города. Сам я в крепости. Деван сообщил комиссару, что ночью в городе ожидаются беспорядки. Он настаивает на Вашем скорейшем прибытии. На мой взгляд, он преувеличивает серьезность положения.

Остаюсь, сэр, Вашим покорнейшим сл.,

У.П. Мервульо, корнет 60 п. Б.И.К.

Дано в 11 часов, 2 января 1857 года,

Кишанпурская креп.