Читаем Ночные гоцы полностью

Он спросил ее не слишком решительно — но ведь в этом вопросе и так не было нужды? Не могли же ее глаза лгать?

Она откинулась на спинку кресла:

— Я, пожалуй, побуду еще немного, Родни, если Изабель не будет возражать, чтобы к ее кампании прибавилась еще одна дама. Джеффри потом отвезет меня домой. А мистер Делламэн собирается в Кишанпур?

Все остальные завели какой-то пустой разговор, чтобы не слушать, о чем идет речь. Соломенные волосы и длинное лошадиное лицо Джеффри блестели при свете ламп. У Родни налилась кровью шея. Он отрывисто бросил:

— Собирается, но не прямо с бала. Ты можешь не волноваться за свой последний танец. Спокойной ночи. Спокойной ночи всем.

Он не проснулся, когда Джоанна вернулась домой, но когда Лахман стал тянуть его за ногу, чтобы разбудить, она была рядом. В желтом свете лампы тихий голос бубнил:

— Хзур, хзур, сархе панч байе, сархе панч байе, хзур…[15]

Он медленно сел, протирая глаза и взглянул на часы на ночном столике. Они показывали половину шестого. Он помешал чай в чашке и зевнул. Через час рота соберется на плацу. Он быстро оделся, пока по всему дому раздавались шаги множества слуг, и склонился над Джоанной, такой теплой и сонной, что сердиться на нее дольше было просто невозможно. Поцеловав ее в щеку, он прошептал ей на ухо:

— До свидания, любимая. Надеюсь, я скоро вернусь.

Она шевельнулась и пробормотала в подушку:

— До свид…не задерживайся — не люб… остава…дна.

Она снова погрузилась в сон, а Родни на цыпочках прошел в столовую. Две говяжьи отбивные покоились в застывшем жире на холодной тарелке. Должно быть, осел-повар встал в три утра, чтобы приготовить их. Он не смог их осилить, и, принудив себя съесть кусок хлеба и запить его чаем, вышел из дома.

Утро было свежим, и трое слуг, примостившиеся поверх багажа на запряженной буйволами повозке, кутались в одеяла. Он вскочил в седло и поскакал по дороге. Рядом, держась за стремя, бежал грум. Повозка тащилась позади.

Над рекой висела пелена тумана, и языки тумана обвивали деревья и лавки на Малом Базаре. Под пипалом сидел Серебряный гуру, устремив широко раскрытые глаза на север. Он чуть было не остановился, чтобы спросить, что значили его вчерашние слова, обращенные к воронам, но передумал — что толку? Только выставишь себя дураком. Интересно, что ответил комиссар мисс Лэнгфорд?

На плацу, ожидая его прибытия, выстроилась по стойке «смирно» его рота. Он приказал стать «вольно» и подозвал двоих туземных офицеров — своего заместителя субадара Нараяна Панди и джемадара Годса.

— Рам рам, сирдар лог![16] Все готово, субадар-сахиб?

Нараин был высокий, крупный человек с суровыми чертами лица и свисающими седыми усами. Продвижения в Бенгальской армии приходилось ждать долго, и его плечи согнулись под грузом прожитых лет. Он отдал честь.

— Так точно, сахиб. Двое сипаев больны, все остальные в сборе.

— А повозки с багажом? Провизия на две недели? Амуниция — по сто патронов на человека? Отлично. Мы выступаем.

Туземные офицеры отдали честь, повернулись кругом и разошлись по своим местам. Родни повысил голос:

— Слушай мою команду! Третья рота — по четыре расчитайсь! Нале — во! Быстрым шагом — марш!

Он повел их на север вверх по Хребту. Миновав Малый Базар и застывшего в неподвижности гуру, они свернули направо, на дорогу, связывавшую Бховани и Кишанпур. Широкая грунтовая дорога, изрытая глубокими колеями и обросшая по обочинам травой, была, как и сам Хребет, обсажена по краям большими мрачными деревьями. Она огибала с востока северные, туземные пригороды Бховани, а потом шла через возделанные поля. Позади Родни молча маршировали, выстроившись в колонну и подремывая на ходу, солдаты. Над головой, перекликиваясь на лету, пронеслась к реке вереница диких уток и закружилась над водой. Дорожная пыль была прибита прошедшим накануне дождем, и теперь дорога расстилалась перед ними бурой лентой. По мере того, как солнце поднималось над горами Синдхия, солдаты стряхивали с себя дремоту. Над стоявшими среди полей лачугами, мимо которых они проходили, стали появляться струйки голубого дыма.