Читаем Нюрнберг полностью

Прав был Колька, прав, когда писал матери в одном из своих писем, читаных-перечитаных Волгиным.

«Дорогая мама, – писал брат, – нас все время используют – цинично, жестоко. Никому нельзя верить. Ни чужим, ни своим. Война вытаскивает из человека самое черное и низкое. Может, и есть здесь место геройству, но это геройство вынужденное, мучительно противостоящее огромному злу, в которое мы все сейчас погружены. Война – это прибежище лжецов, это грязь и ад, человеческие души переплавляются в нем во что-то страшное, дикое. Не этому нас учили в детстве…»

Где-то вдалеке ударил колокол. От неожиданности Волгин остановился и огляделся по сторонам. Он увидел, что вышел к собственному дому. Черные погасшие окна глядели на него внимательно и отчужденно.

Волгин вошел в полутемный подъезд и стал подниматься по лестнице. Темная фигура вышла из тени и остановилась рядом с выщербленной колонной.

– Игорь, – прозвучал негромкий голос, почти шепот.

Он обернулся.

– Слава богу, вы живы! – Лена глядела на него радостно и вместе с тем жалобно, голос ее дрожал. Глаза светились, хотя и покраснели от бессонной ночи, а может, и от слез, а губы обнесло белым. – Слава богу, – повторила она.

– А что со мной могло случиться?

Он подошел к ней неспешным шагом, затем, резко ухватив за локоть – Лена при этом вскрикнула от боли, – швырнул к стене и навалился всем телом:

– Я спрашиваю, что со мной должно было случиться со вчерашнего вечера?

Он нависал над девушкой могучей громадой, рядом с ним она казалась совсем крошечной и невесомой. Она глядела на него испуганными глазами, не в силах произнести ни слова.

– Вот знал же, что нельзя тебе верить, ведь знал же!..

Ненависть и отчаянье захлестнули его. Он стиснул ее плечи.

– Отпустите, – простонала Лена. – Пожалуйста, отпустите, мне больно!..

Слезы брызнули из ее глаз и покатились по щекам.

Он нащупал рукой ее горло. Она захрипела. Волгин понимал, что еще немного и он задушит ее. И правильно. Это самый верный выход. Смерть – лучшая плата за предательство. Плата за измену.

Она предала всех. Предала соотечественников, страну, общую память. Но, Волгину совестно было в этом признаться, самым тяжелым было то, что она предала его. Волгин ощущал мучительный стыд, чувствуя, что отнюдь не гнев за проваленную операцию движет им сейчас. Она предала его лично, предала его любовь. Он ей поверил. Он открылся ей. Доверился. А она предала. Глядела на него чистыми влюбленными глазами, а сама врала, подслушивала, шпионила. То, что она унизила его профессиональное начало, было сейчас неважно, хотя Волгин именно об этом старался думать. Однако же в глубине души он понимал, что уязвлен другим – она оскорбила его как мужчину. Использовала его искренность и чувства. И это было самое страшное. Мысль об этом причиняла Волгину немыслимую, совершенно невыносимую боль.

Одной рукой продолжая сжимать горло Лены, другой рукой Волгин потянулся к кобуре, позабыв о том, что потерял пистолет в смертельной ловушке на дне лесного водоема.

И тут он почувствовал чье-то присутствие.

На лестнивце стоял старик и, приспустив очки на кончик носа, наблюдал за происходящим. У него были прозрачные, выцветшие глаза и чуть синеватые губы, которые кривила улыбка.

Отвращение пронзило Волгина. Он уставился на старика яростным взглядом, а старик, казалось, не замечал этого или же не хотел замечать и продолжал улыбаться синеватыми губами.

Волгин слышал, что старики любят подглядывать и даже, говорят, получают от этого извращенное удовольствие.

Волгин не знал, что тут дело было совсем в другом.

Старик жил в этом доме много лет; он родился в небогатой квартирке на четвертом этаже, под самой крышей, и провел в ней всю жизнь. Много лет назад, на исходе прошлого века, старик влюбился в прекрасную девушку, а она полюбила его, потому что в те годы он был юн, глаза блестели, щеки покрывал яркий румянец, губы были пухлыми и красными. Старик был красив и нравился слабому полу, но он выбрал ее, единственную. Она приходила в этот подъезд втайне от родителей, и они стояли на этом самом месте и целовались, спрятавшись в тень.

Старику на мгновение показалось, что вернулась его молодость. Он увидел себя, необузданного и пылкого, и ту самую девушку, которая запрокидывала голову и закрывала глаза, когда он касался ее жадными губами. Их любовь была запретной, потому что родственники девушки мечтали выдать ее за другого; но в тот момент им двоим было все равно, они были счастливы.

Однажды девушка пришла в подъезд в последний раз, и старик никак не мог отпустить ее, понимая, что больше они не увидятся. Он прижимал ее к стене точно так же, как этот молодой человек в грязной солдатской шинели, и точно так же жарко шептал какие-то бессвязные слова, а по лицу девушки катились слезы.

Старик не сомневался, что стал свидетелем решающего момента большой и яркой любви.

В этот момент Лена оттолкнула от себя Волгина, упершись в его грудь двумя руками, и метнулась к выходу. Гулко хлопнула входная дверь. Оцепенев, Волгин глядел ей вслед, а старик продолжал улыбаться своей истлевшей улыбкой.