Читаем Нюрнберг полностью

Волгин настроился на то, что сегодня он обязательно отловит полковника, даже если ждать придется всю ночь. Он знал, что Мигачев нередко задерживается во Дворце правосудия после заседаний трибунала: дел было много и все неотложные.

– Здорово, Волгин! – приветствовал его Зайцев. – Чего мерзнешь?

– Мигачева жду.

– Он был у главного.

– Что значит был?

– Да вроде они закончили…

– А сейчас он где?

– Собирался к себе в отель. Пошел к машине.

Волгин сорвался с места. Он мчался по скользкой дороге, и полы его шинели тяжело хлопали по ногам. Часовой неодобрительно покосился ему вслед.

Редкие пятна света падали на дорогу. Однако местами тьма стояла хоть глаз выколи. Волгин едва не сбил американского солдата, неспешно прогуливавшегося вдоль ограды. На лице солдата красовались мотоциклетные очки.

– Простите! – пробормотал Волгин на английском, солдат лишь коротко кивнул в ответ.

Если бы капитан вгляделся в его лицо, то оно могло показаться ему знакомым. Этот человек топтался в лагере за проволокой, пока Грета расспрашивала Арчера; но рассматривал он не Грету, а его, Волгина, причем рассматривал с таким любопытством, что тот почувствовал это и поглядел на заключенного, тогда незнакомец быстро опустил глаза и смешался с толпой.

До этого момента Бруно еще никогда так близко не встречал русского. На свое счастье, он не попал на Восточный фронт. В детстве ему нагадали, что он умрет от руки восточного человека. Сам Бруно относился к подобным предсказанием со скепсисом, а вот его мать, суеверная женщина, в них очень верила и потому многократно повторяла, что Бруно должен избегать какого бы то ни было общения с теми, кто пришел с Востока.

Бруно усмехался, но сам с подсознательным интересом рассматривал тех, кто подходил под описание старой гадалки. Вот и сейчас он проводил взглядом человека в советской форме.

Волгин свернул за угол и увидел Мигачева, быстрым шагом спускающегося по лестнице.

– Товарищ полковник!.. – прокричал Волгин. – Товарищ полковник, подождите…

– Завтра, – Мигачев не замедлил движения.

– Это важно!

– Я сказал завтра.

Он направился к стоявшей неподалеку машине.

Волгин преградил ему дорогу.

– Нужно поговорить. Срочно.

Вид у него был столь решительный, что Мигачев не стал спорить. Он мрачно усмехнулся и процедил:

– Ну ладно. Раз так, садись. Вперед садись. – Он огляделся по сторонам. – Тарабуркин!

– Я! – донеслось откуда-то сбоку, и будто из-под земли рядом с автомобилем вырос весельчак рядовой со своей неизменной улыбкой.

– В отель!

Тарабуркин отдал честь и распахнул начальнику заднюю дверь.

Бруно наблюдал за происходящим из-за ограды. Он не знал русского языка, однако громко произнесенное слово «отель» было понятно и без перевода. Когда машина тронулась, Бруно вскочил на тяжелый армейский мотоцикл, стоящий в нескольких шагах, в густой тени, и покатил за автомобилем Мигачева. Улицы Нюрнберга были пусты. Резкий звук мотоциклетного мотора эхом отражался среди спящих домов.

Мигачев недовольно обернулся и поморщился:

– Чего это американцы разъездились по ночам? Не спится, что ли?

– Дежурят! – с готовностью отозвался Тарабуркин, в чьи обязанности, как он полагал, входило поддержание любой темы, которую только предложит начальство. – Стерегут наш покой.

Мигачев скептически усмехнулся.

– Интересно, в Берлине они себя так же ведут? – Этот вопрос был обращен к Волгину.

– Я нечасто бывал в американском секторе Берлина, – отозвался тот. – Нам и без американцев дел хватало.

– То-то, я гляжу, ты с первого дня в трибунале просиживаешь. Это вроде бы не входит в твои прямые обязанности. Заняться нечем?

В другой ситуации Волгин нашел бы, что возразить. Сказал бы, что выполняет поручения, порой рискуя жизнью. Сказал бы, что в зале 600 пытается найти ответы на вопросы, которые мучили его в последние дни войны, а сейчас, в послевоенное время, просто жгут: как могло такое случиться? Кто и почему начинает войны, за которые приходится платить судьбами и жизнями миллионов ни в чем не повинных людей? И если преступники понесут наказание, то сравнится ли оно с той болью, которую они причинили другим? Воцарятся ли после этого в мире баланс сил и гармония?..

Однако сейчас единственным разумным шагом было игнорировать язвительные замечания полковника. Он, Волгин, виноват – не в том, в чем пытался попрекнуть его Мигачев, а в другом, куда более серьезном и непростительном проступке.

Полковник мрачно и беззастенчиво разглядывал подчиненного в зеркало заднего вида.

– Ну, – в конце концов произнес он, – о чем ты хотел поговорить?

Волгин заерзал на сиденье. Вести такой сложный и мучительный разговор при Тарабуркине было бы чересчур.

– Разрешите наедине, товарищ полковник?

Мигачев усмехнулся, а затем приказал:

– Останови!

Тарабуркин ударил по тормозам – Бруно, двигавшийся следом за автомобилем, едва не врезался в задний бампер. Он успел крутануть руль в сторону и, выругавшись про себя, объехал неожиданное препятствие.