Читаем Невидимки полностью

— Нет, конечно же нет… Хватит уже, Джей-Джей!

Я смотрю на маму, и меня охватывает такое чувство, что передо мной человек, которого я не знаю. Мне не знакома эта женщина с вьющимися светлыми волосами и покрасневшими руками — уродливая пугающая незнакомка, которая откуда-то взялась в моем трейлере.

— Ты говоришь что-то о гордости, — холодно цежу я. — Что ты делала с дядей Иво несколько дней назад, когда я вернулся из школы вечером? Я вас видел.

Эта чужая мама вжимается спиной в стол. Губы у нее шевелятся, но не слышно ни звука. Ее щеки заливает яркая краска; вид у нее такой виноватый, такой пристыженный, что никакие оправдания не нужны.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

Я издаю дурацкий нервозный смешок. Не знаю, что он значит, знаю лишь, что в эту самую минуту я ее ненавижу. Я ненавижу ее против своей воли.

— Заканчивай ухмыляться, — говорит она. — Ты ничего не знаешь.

— В самом деле?

— Да.

— Нечего оправдываться. Я видел все сам.

Ее глаза, кажется, становятся еще больше. Она тоже очень-очень зла. Я жду, что она признается и скажет что-то вроде: «Как ты не понимаешь, Иво — твой настоящий отец».

Я жду. Меня ничто не удивит.

Она этого не говорит; все вдруг замедляется, как в боевиках, когда что-то взрывается. Все предельно отчетливо: я могу разглядеть каждую молекулу ее покрасневшего лица, точно под микроскопом. Я вижу, что произойдет дальше, но ничего не могу поделать, потому что сам тоже стал очень медленным.

Мама дает мне оплеуху, увесистую затрещину; влажная мыльная рука обрушивается прямо на мою скулу. Выходит не слишком больно, но для меня это становится потрясением. Она не била меня уже лет пять. Моя ярость разгорается вдвое сильнее. И я этому рад, потому что теперь я могу быть таким плохим, каким захочу.

Я улыбаюсь, чувствуя, как мыльная вода течет по щеке за воротник.

— И до чего бы вы дошли, если бы я не вернулся?

Бабах!

На этот раз удар нанесен тыльной стороной ладони, и я получаю кольцом, которое мама носит на среднем пальце, по уху. В висках с грохотом стучит кровь, словно ревущий прибой в «Большой среде».[26]

— Неудивительно, что ты не беспокоилась, куда это я запропастился.

Бабах!

Она теряет контроль; кончики ее пальцев лишь скользят по моей щеке, в них больше нет силы. У нее такой вид, будто она сейчас расплачется; щеки в красных пятнах, глаза опухшие и блестящие.

— Вон отсюда! Выметайся! — выкрикивает она чужим низким голосом, совершенно хриплым, и я, чувствуя себя гадким, счастливым, ужасным и готовым взорваться, врезаюсь в стол с такой силой, что стаканы летят на пол, — отлично! — и ухожу.

На улице дождь. Плевать! Как она могла вышвырнуть меня на улицу в дождь? Ее нужно лишить родительских прав. Занавески во всех остальных трейлерах задернуты, так что света от них почти не видно. Мама, наверное, думает, что я пойду пить чай к ба или к деду Тене, но я не пойду. Так легко она не отделается. Она велела мне уйти, вот я и уйду.

Но сначала я забираюсь в трейлер Иво. Они с Кристо уехали в Лондон, к врачу. Я камнем взламываю дверь. Ничего не слышу и ничего не чувствую. Мне даже хочется поранить руку в процессе, но ничего такого не случается. Я мог бы сейчас истечь кровью и все равно ничего бы не почувствовал; ничто не в состоянии остановить меня. Очутившись внутри, я прикрываю за собой дверь, задергиваю занавески и принимаюсь методично перерывать все вокруг.

Я беспощаден. И педантичен. Мистер Лавелл мог бы мной гордиться.

Зачем я это делаю? Я и сам не знаю. Я понятия не имею, что ищу. Разве что совсем расплывчато. Что-то, что могло бы пролить свет на исчезновение Розы? Какие-то доказательства того, что Иво мой отец? У меня вовсе нет уверенности, что он что-то сделал с Розой. И все остальное — лишь мои смутные домыслы. Но мне хочется наказать его. За то, что он устроил этот безумный шаманский обряд, которому я стал свидетелем. За то, что он был в моем трейлере с мамой. За то, что она прикасалась к его лицу, а потом стояла, опершись на стол, и плакала.

За то, что он заставил меня возненавидеть ее.

Я никогда раньше ни к кому не влезал. Ни разу в жизни не взял чужого. И сейчас на самом деле это не я, это все вулкан. Вулкан, в который я превратился. Если я плохо поступаю, значит я плохой? Если я найду какие-то доказательства преступления, перечеркнет ли это то, что я плохо поступил? В конечном счете все это кажется несущественным. Я действительно кое-что нахожу, но это вовсе не доказательства преступления. Это интимные женские принадлежности. Гадость какая! Но зачем они ему? Остались от Розы? Но почему он до сих пор их не выбросил? Или… или они имеют какое-то отношение к маме? Как бы то ни было, они ничего не доказывают.