— Я вижу, что вы имеете в виду, — говорю я, хотя это совершеннейшая ложь. Ничего я не вижу, кроме коробки с салфетками, которая сейчас абсолютно пуста. Видимо, так и работает психотерапия: доктор Лернер бросает мне некую идею, а моя задача подхватить ее и воплотить в реальность, подтвердив примерами из жизни. Я могла бы поведать ей, как не решилась сказать отцу о своем желании провести Рождество вместе с ним. Как я почти год собиралась с духом, чтобы признаться Эндрю в любви. Как я страшилась собственных чувств и так боялась его потерять, что ушла от него первая. Но я молчу.

Я не могу произнести этого вслух. Возможно, оттого что я не верю ей, ведь ее объяснения слишком простые, слишком натянутые. Думая о защитных механизмах, я представляю себе маленького мальчика, который бьет девочку, потому что она нравится ему больше всех на детской площадке. Я не думаю о себе. Я не думаю о своем диване, умершей маме, бывшем бойфренде, болезни Альцгеймера, безработице, отсутствующем отце, сексуальных домогательствах и обо всем остальном, что так портит мне жизнь.

Нет, я вообще о себе не думаю. И ничего не отвечаю, томлюсь в повисшей неловкой тишине в ожидании реплики доктора Лернер. В ее игру могут играть и двое.

— Я рада, что вы подтвердили мою точку зрения, — говорит она через несколько минут и улыбается мне — не радостно, а словно желая сказать: «Я выиграла». — Я упомянула защитные механизмы, имея в виду ваше молчание, попытки отгородиться от событий вместо реакции на них. Что вы делаете? Вы молчите.

— Но…

— Но — что? Эмили, проснитесь. Ради бога, это ваша жизнь. И пора повернуться к ней лицом. Вы не сможете никуда попасть, не сможете ничего преодолеть, если в первую очередь не будете разрешать себе что-то почувствовать. Уже пора.

— О’кей.

— Перестаньте смотреть на эту дурацкую коробку из-под салфеток. Там для вас нет никаких ответов.

— Но я просто не знаю…

— Чего вы не знаете? Что ваша мама умерла пятнадцать лет назад, а вы только сейчас наконец-то начинаете осознавать это? Или что вы не желаете жить собственной жизнью, потому что фактически боитесь ее?

— Это правда. Я не знаю, я…

— Говорите громко, — просит доктор Лернер, на этот раз уже мягко. — Я не могу услышать вас. И никто не может.

ГЛАВА 27

Проходит двадцать четыре часа после моего последнего сеанса с доктором Лернер, и я оказываюсь в болезненном состоянии из-за наплыва мыслей об Эндрю. Я мучительно пытаюсь пересказать себе историю наших отношений со всеми нюансами и подробностями, с дотошностью режиссера документального кино. Теперь я понимаю, что последние два года я провела, — нет, не наслаждаясь ими, это было бы слишком просто, — а постоянно запоминая их, сохраняя лучшие кусочки на потом. Чтобы посмаковать их, когда он меня оставит. Доктор Лернер права — я существовала по принципу отложенного удовольствия: сигарета после секса.

Но кто-то снял с меня бронежилет. Кто-то заставил меня снова и снова пересматривать свою жизнь, которую я вела, практически не глядя по сторонам.

Не кто-то, Эмили, а ты сама.

«Смотри на нее, — говорю я себе. — Смотри на нее».

Что я и делаю. Я просматриваю ее по кругу, все, что я упустила, все, что заслужила потерять.

Я скучаю по тому, как он целовал мое плечо, если оно было голым, а он оказывался поблизости. Я скучаю по тому, как он откашливался, прежде чем отхлебнуть глоток воды, по тому, как чесал левую руку правой, когда нервничал. Я скучаю по тому, как он заправлял мои волосы за ухо, как мерил мне температуру, когда я болела или когда ему было нечего делать. Скучаю по его очкам на моей тумбочке. Я скучаю по тому, как он дремал в воскресенье днем на моем диване с газетой на животе вместо одеяла. По его сжатым во сне рукам с переплетенными пальцами. Я скучаю по ритму его речи, по глупости его каламбуров. Я скучаю по игре в доктора во время занятий любовью и даже вне их. Я скучаю по его запахам, например запаху свежевыстиранного белья и меда (таков был аромат его шампуня) в его доме. Свежевыстиранного белья и кокоса — в моем. Я скучаю по тому, как он заставлял меня слушать французский рэп и при этом подпевал с жутким акцентом. Я скучаю по тому, как он всегда говорил своей сестре по телефону «я люблю тебя» вместо прощания, никогда не стесняясь окружающих. Я скучаю по нашим прекрасным пятничным вечерам, программа которых включала просмотр DVD, поедание китайских блюд прямо из картонных упаковок и жаркие объятия на моем пуховом одеяле. Я скучаю по тому, как он перечитывал книжки своего детства, а потом и моего. Я скучаю по единственному мужчине, при котором без смущения выпускала газы. По единственному, кто понимал, как тяжелы для меня праздники, и не хотел, чтобы я чувствовала себя одинокой.

Никогда больше, до самого конца моей жизни.