Читаем Ненависть полностью

— Ну, обычно толчок дает какой-нибудь пустяк. Прическа, форма ее уха или то, как на ней сидят брюки, и вот я на миг, всего лишь на миг, убеждена, что эта женщина — моя мама. А потом я быстренько сочиняю замысловатую историю о том, каким образом она может быть до сих пор жива. Чтобы сделать правдоподобным тот факт, что мама едет со мной в поезде № 6 или встречается мне где-то еще. Фигня какая-то, правда?

— Полнейшая фигня, — говорит доктор Лернер таким тоном, словно совершенно так не считает. — Расскажите мне, что случилось сегодня.

— Я стояла, ожидая зеленого сигнала светофора, на перекрестке, точнее на северо-восточном углу пересечения Двадцать третьей улицы и Третьей авеню, и заметила эту женщину прямо передо мной. В ее ресницах или разрезе глаз было нечто, заставившее меня на секунду подумать, — только лишь на секунду, не больше, — а может быть, это моя мама? Через пятнадцать лет она ведь должна выглядеть совсем по-другому, верно? Я тут же выдумала какую-то дурацкую историю, чтобы убедить себя в этом. А потом я остановилась, сообразив, что занимаюсь глупостями, и пошла покупать новое белье, потому что ненавижу стирку.

— Расскажите мне ту дурацкую историю, которую вы выдумали, и о своих чувствах, связанных с ней, — говорит она, расставляя в воздухе кавычки вокруг слов «дурацкую историю», и протягивает мне коробку с салфетками, несмотря на то что я не плачу. Я беру ее просто на всякий случай, а вдруг ей виднее, понадобится она мне или нет.

— Это прозвучит странно, но на этот раз я подумала, что весь тот день в больнице, когда я видела, как она умирает, был тщательно спланированной мистификацией. Возможно, моя мама была замешана в каком-то грязном мафиозном бизнесе или в чем-то подобном, и сейчас она находится под прикрытием программы защиты свидетелей. — Когда я произношу эти слова вслух, я чувствую, как глупо они звучат; хуже того — они отдают мелодрамой. Но почему-то тогда на краткий миг эта история показалась мне правдоподобной. — Ну, знаете, например, в Коннектикуте сплошь и рядом в мафию внедряют учителей английского языка.

— Но что вы чувствовали? Это и есть самое интересное. Мы можем извлечь отсюда важную информацию, чего вы, по всей видимости, пытаетесь избежать.

Все мое внимание поглощено коробкой с салфетками, я начинаю играть с ней. Подбрасывать и ловить.

— О’кей. Что я при этом чувствовала? — Я еще несколько раз подбрасываю коробку вверх, наблюдая, как она переворачивается.

— Да, Эмили, что вы при этом чувствовали? — Она ловит коробку в воздухе и кладет ее на кушетку рядом со мной.

— Мне кажется, я чувствовала себя хорошо. Потому что, на мой взгляд, самое ужасное в смерти мамы — это ее окончательность. Я уже больше ее никогда не увижу. То есть все копчено. Все было кончено пятнадцать лет назад. Это действительно страшно.

Я чувствую, как после этих слов внутри у меня что-то сдвигается. По щекам начинают течь слезы, слишком внезапно, и я не успеваю их остановить. Я хватаю салфетку и злюсь на доктора Лернер за то, что она и тут опередила меня на шаг.

— Поэтому фантазии о том, как это могло оказаться неправдой, даже такие глупые, как последняя, про мафию, дают мне секунду надежды. Или вероятности. Или еще чего-то. И прежде чем я успеваю осознать их ненормальность, я чувствую, то есть мне кажется, что я чувствую… я чувствую облегчение, — говорю я.

— Я совсем не считаю, как вы выразились, ненормальным то, что вы постоянно ищете способ бегства. По-моему, это очень распространенный вариант поведения, в котором есть глубокий смысл. Но я хочу, чтобы вы подумали о других способах, при помощи которых вы находите облегчение, — говорит она, снова расставляя невидимые кавычки вокруг слов «ненормальным» и «облегчение». Если бы я не была так увлечена своими рыданиями, я бы посмеялась над ее жестом. — Мы с вами здесь занимаемся в основном тем, что раскрываем ваши защитные механизмы. Потому что со временем здоровые защитные механизмы могут начать мешать нам жить своей жизнью.

— Я живу своей жизнью, — возражаю я.

— Давайте снова поговорим о вашей матери, — предлагает она, не обращая внимания на мои слова. Доктор Лернер в полной мере овладела искусством меня игнорировать. — Чего вам не хватало больше всего после ее смерти?

Мне опять хочется расхохотаться, уж очень все напоминает очередную нашумевшую киноленту о раковых больных с трогательными сценами, над которыми зритель может вдоволь поплакать, глядя на лысые от химиотерапии головы и умирающих детей; при этом она непременно заявлена как «самый оптимистический фильм года». В анонсах обязательно стоит предупреждение: «Этот фильм заставит вас плакать».

Доктору Лернер тоже можно предъявить обвинение в недобросовестной рекламе. Облачившись в кимоно ручной выделки, приняв позу лотоса, она кажется доброй, как мать-земля, хотя в ней скрывается дьявольское начало.

— Знаете, чего мне не хватает больше всего? Возможно, это прозвучит ужасно, но, наверное, самой идеи о ней, — говорю я. — Я не уверена, что я тоскую по моей маме. Я просто хочу иметь хоть какую-нибудь маму.