Читаем Некроманты полностью

Он цеплялся за руку Мишу, и только тонкие пальцы брата не давали ему соскользнуть в пропасть кошмаров, где ледяная красавица то манила к себе, то становилась существом без лица и змеей вилась вокруг братьев. Топот копыт перекрывал вой ветра и хруст снега под чьими-то ногами, обдавало то жаром, то ледяным дыханием стужи. Подошел отец с простреленной головой и, улыбнувшись, надел на Айвана свою шляпу. Сначала она приятно холодила, как поцелуй в лоб, а потом раскалилась огненным обручем, стиснула виски и потяжелела. Прямо из нее на глаза мальчику потекла бурая кровь, и лицо отца растворилось в красном тумане. Его словно обернули тканью. Кто-то чужой промелькнул за спиной у отца, и тоже безликий. Айван закричал от ужаса и выпустил пальцы брата. Тут же снежная кукла потянулась к нему, чтоб обнять, и рот ее растянулся до ушей, словно разрезанный. Но чья-то маленькая рука сдернула горячую шляпу с головы мальчика. Прохлада обволокла Айвана. Няня улыбнулась ему. С ее кимоно стекали цветы: белый, розовый, красный. Подул ветер и сорвал их вместе с шелком и плотью. Вместо няни на Айвана смотрел Мишу. И брат явно уже не был бредом.

Младший глядел на старшего с недоумением, то закрывая, то открывая рот, не решаясь заговорить. А может, это был страх? Или жалость? Айван не понял – слишком сильно болела голова и полумрак в комнате мешал видеть брата. Или не в комнате, а в глазах?

– Мы где? – спросил Айван.

Простой вопрос словно успокоил Мишу. Он выдохнул и, слабо улыбнувшись, ответил:

– В деревне. Уже десять дней. Ты заболел, и я боялся, что… что останусь совсем один… Даже без тебя!

Рот младшего перекосился, но, как взрослый, он не заплакал. Айван не стал спрашивать про отца, все понял сам. Теперь они круглые сироты в чужой стране. А еще – над ним проклятие. Тут, словно кто-то подслушал его мысли, за тонкой стеной из досок и бумаги послышались шаги. Те самые шаги… И теперь Айван не сомневался – Мишу тоже их слышит: так малыш замер.

«Не бойся, это за мной. Главное – не смотри на нее», – хотел сказать тогда Айван. Но не успел: Мишу заговорил первым, и все прошедшие двадцать лет Айван считал, что именно тогда упустил момент спасти брата. Надо было просто выйти к ней, утолить ее жажду смерти и сберечь брата и свою душу.

В разное время Айван оправдывал себя разными способами: то болезнью, то молодостью, то признавал, что просто боялся умереть, то – не знал, что делать. И только недавно, вытаскивая Мишу из петли, он узнал правду и нашел новое оправдание.

– Ты разговаривал во сне, – прохрипел почерневший от горя и боли брат. – Ты бредил и разговаривал в бреду. Рассказал про снежную деву, забравшую нашу няню в лесу, рассказал про ее красоту и проклятие. Я сидел возле тебя, менял мокрые полотенца на твоей голове и слышал, все слышал. Брат, ты не виноват! Не осознавал себя в болезни! – Чуть не шагнувший за черту смерти, верный Мишу горячо верил старшему брату. Брату, который столько раз его предавал…

Но тогда, в детстве, Айван ничего не сказал и не сделал. Сжался в комок, слыша шаги призрака и стараясь ровнее дышать.

– Взрослые не могут больше ждать нас здесь, братик, – сказал тогда Мишу. – Ты очень долго болеешь, и друзья отца увозят меня на рассвете. Мы едем в Нагасаки, а оттуда, при хорошей погоде, – на папину родину. Братик, поправляйся скорее, мне страшно без тебя в той чужой стране, в Европе. Страшнее, чем здесь. Я буду молиться, чтобы погода была плохая и корабль не мог отплыть из порта. Тогда ты успеешь нас догнать.

Айван снова сжал руку брата и улыбнулся. Ему казалось, ободряюще.

Шаги и вздохи за стеной дома не утихали до рассвета. Братья слушали их вместе, пряча друг от друга свой страх. Отрицая очевидное. Затаив дыхание. На рассвете, когда призрак вымотал страхом всю душу, с шелестом отъехала в сторону белая дверь. Шаги пропали. Темная фигура возникла в проеме. Тогда Айван набрал в грудь побольше воздуха и смог подняться на локте, чтоб первым встретить смерть.

Но с поклоном вошел лишь слуга-японец и увел Мишу за минуту до рассвета. Что-то неуловимое промелькнуло за ними. Айван услышал детский смех. Или это уже было частью горячечного бреда.

В беспамятстве он провалялся еще месяц. Когда болезнь отступила и Айван на ослабших ногах вышел на воздух, держась за стену дома, то, увидев отражение, едва узнал сам себя: так похудел и вытянулся. Первым, кого он увидел, был буддистский монах в оранжевых одеждах. Старик напоминал фигурку бонзы, солнечный зайчик примостился на его плече. Если бы не легкий храп, можно было бы подумать, что старец медитирует. Воробей, еще не совсем осмелев, подбирался к четкам святого человека. Как сочные ягоды, бусины манили птицу.

Айван сделал несколько шагов по дощатому настилу, тоже желая выбраться из тени крыш на солнце, и улыбнулся: пернатый наглец все же рискнул клюнуть монаха.