Читаем Небо войны полностью

Возвращаясь домой, я думал, как мне в этом бою недоставало Островского; надо обязательно взять его с собой. Пусть умножает свой личный счет мести врагу.

Приземлившись, я не увидел на стоянке самолета Островского. Техники сказали, что он не прилетел. Где же он, мой «приемный сын»? Что с ним случилось? Стал звонить по телефону — бесполезно. Никто ничего не знал.

Всю ночь я не мог уснуть. Никогда у меня на сердце не было так тревожно. Память снова и снова воскрешала вчерашний разговор с ним и те слова, которые поколебали мое решение не брать его в этот трудный полет. «Мне моя биография не позволяет сидеть на аэродроме!» — с обидой заявил Николай, видя, что никакие другие доводы в расчет не берутся. И тогда я сдался.

Утром в числе многих звонков раздался и тот, какого мы ожидали. Кто-то глуховатым, едва слышным голосом сообщил, что летчик 16-го гвардейского полка Островский похоронен у станицы Кубанской. Его подбили вражеские «охотники», когда он возвращался домой. Островский выбросился из горящей машины на парашюте и был расстрелян «мессерами» в воздухе.

Узнав об этом, я места себе не мог найти. У меня даже в сознании не укладывалось, что можно поступить так с безоружным человеком. Сколько раз я, сбив «мессера», видел, как спускается на парашюте немецкий летчик. Но у меня и мысли не возникало уничтожить его в воздухе.

А они вон как с нашим братом поступают! Ну что ж, твердо решил я, теперь пусть и они не ждут от нас никакой пощады. Не будет ее!

В тот же день, когда нервы мои были напряжены до предела, я узнал о позорном поступке Паскеева. Во время воздушного боя над Малой землей он бросил своего ведомого Вербицкого, и тот погиб. Взбешенный, я решил собственной рукой пристрелить труса, но ребята не дали мне этого сделать. Тогда мы всей эскадрильей пошли к Краеву и потребовали убрать его из нашей летной семьи. Командир полка вынужден был, наконец, согласиться с мнением коллектива.

Он приказал арестовать Паскеева и предать суду военного трибунала.

На следующий день мы уже не полетели к Малой земле. Захлебнувшись собственной кровью, враг прекратил наступление на этом участке фронта.

Затишье на фронте не убавило нам забот. Мы по-прежнему жили войной, упорно учились, готовясь к новым боям. И все-таки в настроении людей появилось что-то новое, необычное. Мы острее почувствовали утрату друзей, стали больше думать о родных и знакомых. Даже песни девчат, возвращающихся с полей, казались теперь почему-то грустнее.

А вокруг бушевала весна. Затопленная цветущими садами станица благоухала пьянящими ароматами. Может быть, поэтому и заползала в сердце тоска. Поглядишь вокруг и вдруг вздрогнешь при мысли, что Вербицкого, Мочалова, Островского и многих других летчиков уже нет среди нас…

В один из таких дней во второй половине апреля Крюкова, Дмитрия Глинку, Семинишина и меня неожиданно вызвали в штаб воздушной армии. Он находился в Краснодаре, в одном из его пригородов. Поэтому мы вылетели туда на своих боевых машинах. Только так можно было быстро добраться по срочному вызову.

Садились на незнакомой площадке ограниченных размеров. А главное, она оказалась очень неровной. На пробеге машину вдруг затрясло, я притормозил и угодил колесом в глубокую засохшую колею. Одна «нога» самолета подломилась, и он, развернувшись, лег на крыло. Среди людей, прибывших мне на помощь, был командир эскадрильи связи старший лейтенант Олефиренко. Я попросил его связаться со штабом нашего полка и передать, чтобы к вечеру они выслали за мной ПО-2.

— Да вы не беспокойтесь, товарищ капитан. Доставим. У нас же есть самолеты.

Мы пошли рядом, разговорились. Олефиренко был недоволен своим положением и не скрывал этого. В бытность инструктором аэроклуба он дал многим парням путевку в большую авиацию, а сам вот застрял на «кукурузниках». Когда мы подошли к ожидавшей нас автомашине, старший лейтенант вдруг остановил меня и, заметно смущаясь, сказал:

— У меня к вам просьба, товарищ капитан… поговорите, пожалуйста, с нашим командующим. Пусть он отпустит меня в ваш полк.

— Так у нас же истребители.

— Переучусь. Машины я знаю. Не подведу вас, товарищ капитан!

Мы ехали на «виллисе» неподалеку от берега реки, где до войны я провел с друзьями не один летний день. Сюда, на краснодарский пляж, молодежь заглядывала при любой возможности: поплавать, попрыгать с вышки в воду, погонять в футбол. Даже теперь здесь было немало народу.

Товарищи, сидевшие рядом, шутили и строили догадки — зачем нас вызвали в штаб армии. Я слушал их рассеянно и все время думал об Олефиренко. Да, он всей душой стремился в истребительную авиацию. И, наверное, уже не раз просил об этом кого-то, но ему отказывали. Я тоже когда-то открывался каждому, кого считал способным мне помочь. Несколько лет прошло, пока добился своего. Видно, нет в жизни ровных и гладких дорожек.

…В штабе армии нас прежде всего накормили вкусным и сытным завтраком. На стол подали даже полный чайник красного вина.

— Никто не засекает, сколько мы пьем? — спросил Глинка, с нарочитой подозрительностью оглянувшись назад.

— Да вроде бы нет.