Читаем Не та дочь полностью

Еще одно подтверждение, что она самозванка. Я готовлюсь ощутить прилив триумфа от того, что нашла доказательства, но ничего не чувствую. Вместо этого передо мной открывается темная бездна горя, потому что сестры по-прежнему нет рядом, а я по-прежнему одинока. Во мне поднимается ярость, и я ухватываюсь за нее обеими руками: лучше злиться, чем быть убитой горем. Я закрываю футляр. Нужно рассказать родителям, но тогда… А если они не поверят, что я нашла в ванной линзы? Оливия может заявить, что они не ее. Я смотрю на маленький пластмассовый футляр, и уверенность тает с каждой секундой. Потому что доказательство, которое казалось таким убедительным, легко опровергнуть. Придется подождать, пока не получу результаты теста ДНК. Даже если и тогда родители продолжат сомневаться, это может подтолкнуть их сделать собственный тест. Я возвращаю футляр на место и ухожу.

* * *

Через полчаса я останавливаюсь у своего дома, но не сразу иду внутрь. В последнее время наш дом похож на музей, наполненный реликвиями давно угасших отношений. Я представляю, как по нему прогуливаются посетители: вот так здесь жили, вот что ели, вот что любили. После ссоры с Оскаром прошло три дня, и мы почти не разговаривали. В понедельник, когда я проснулась, его уже не было. На кухонном столе лежала записка, гласящая, что он едет в Оксфорд навестить кузена. Он должен вернуться сегодня вечером, и от этой мысли меня передергивает. Как только приедет, спрошу про Сэм и потребую рассказать правду.

Какое-то время я сижу в машине, перебирая многочисленные вопросы, словно карты Таро, которые могут раскрыть ускользающую истину. Оливия – самозванка, она связана с Саймоном Бриггсом, потому что в его доме найдены ее отпечатки пальцев и ДНК. Возможно, его убили, а почерк в предсмертной записке подделали, чтобы представить всё как самоубийство. Но, как заметил Гримшоу, в таком случае убийца – Оливия. Зачем ей убивать Бриггса? Зачем заявляться в мою семью и притворяться пропавшей сестрой? А преследователь в маске? Может, он и есть похититель сестры? Но почему он появился сейчас и зачем преследует меня?

Так хочется верить, что моя настоящая сестра по-прежнему жива и борется за жизнь. Но, как и ребенком в ночь похищения, я чувствую правду в каждом ударе сердца, в каждом вздохе и даже в ярко-красном цвете своей крови: сестра никогда не вернется домой. Она исчезла.

С выключенным кондиционером долго оставаться в машине невозможно: августовская жара безжалостно обжигает. Я выхожу. Увы, голубое небо безоблачно – ни намека на дождь. Открываю калитку и останавливаюсь, потому что перед дверью дома стоит Джемма. С тех пор, как я видела ее в последний раз, у нее изменилась прическа, темные волосы теперь коротко подстрижены. Мы встретились, когда я сидела в баре с Флоренс накануне возвращения Оливии, – как будто много лет назад.

– Джемма, – зову я.

Она подпрыгивает от неожиданности и оборачивается:

– Ты пришла.

Я киваю:

– Всё в порядке?

Она смотрит на входную дверь, а потом куда-то мимо меня в сторону калитки.

– Да, всё хорошо.

Повисает молчание. Я пытаюсь найти способ тактично поинтересоваться, зачем она здесь. Я рада Джемме, но не ждала ее, особенно после нашего телефонного разговора три недели назад.

– Я собиралась позвонить, но не знала, что сказать, – объясняет она. – И подумала, проще зайти.

– У тебя всё нормально?

Она кивает:

– Просто я… – Она ковыряет облупившийся лимонный лак на ногтях. – Я чувствовала себя виноватой за то, что была холодна с тобой. Но мне стало так больно, когда я увидела в новостях, что вернулась твоя сестра. Я думала, мы близкие подруги, и не знать такой важной вещи…

– Мы близкие подруги, Джем. – Я снова думаю о том, что потратила кучу времени и сил на Флоренс за счет остальных подруг. И теперь сожалею. Но мы с Флоренс были знакомы еще до той ночи похищения, и наше общее горе от потери Оливии означало, что она понимает меня как никто.

– Почему ты не рассказала? – спрашивает Джемма.

Я сомневаюсь, стоит ли отвечать, но снова слышу голос Гидеона, советующий быть смелее. И объясняю Джемме, что рассказы об Оливии всегда вызывали вопросы, которых я предпочитала избегать. Вопросы, которые мне задавали с осуждением, повторяя отцовские слова. Например, почему я сразу не позвонила в полицию? И я боялась, что другие оттолкнут меня так же, как папа.

Джемма слушает и наконец кивает:

– Я понимаю, почему это мешает тебе открыться. Но послушай, Кейти, близкие люди – это те, кто не спешит осуждать. – Она искренне хмурится. – Я не буду думать о тебе плохо.

Я слабо улыбаюсь, жалея, что не доверяла ей раньше:

– Оскара нет дома. Не хочешь выпить кофе и хорошенько поболтать?

Она смотрит в сторону:

– Не могу.

Я смеюсь:

– Боишься, от «Нескафе» перейдем к чему-нибудь покрепче – латте и мокко?

Она улыбается, но как-то грустно:

– На самом деле есть другая причина, по которой я хотела тебя увидеть. Я зашла попрощаться. Завтра улетаю. Собираюсь путешествовать несколько месяцев.

– А школа? – удивляюсь я: почти во всех школах занятия начинаются на следующей неделе.