Читаем Не та дочь полностью

Я прячу лицо в ладони, окончательно растерявшись. Меня уже обвиняли в стремлении привлечь внимание и в том, что со мной тяжело; я не могу никому высказать свои подозрения, пока не будет веских доказательств. Если они вообще появятся. Ведь эта женщина выглядит именно так, как выглядела бы Оливия в двадцать девять лет. И я чувствую, что она моя сестра. Это ведь должно что-то значить… правда? Или я была так одинока, так мучилась чувством вины и так отчаянно хотела вернуть ее, что убедила себя: она и есть Оливия? Потому что это легче, чем признать: сестра никогда не вернется.

Я сохраняю заметки в телефоне, снова и снова прокручивая их в голове и раскапывая правду, как другие копают золото.

* * *

Захожу в кабинет Гидеона, уже взяв себя в руки. Усаживаюсь на дорогой двухместный диван. Гидеон устраивается напротив в кресле с высокой спинкой. Если бы не блокнот в его руках, никому бы и в голову не пришло, что это сеанс психотерапии. Я угадала насчет темной мебели: оглядевшись вокруг, вижу письменный стол из красного дерева, полки из красного дерева, в углу – шкаф из красного дерева. Кабинет уютный, сплошные плюшевые диваны, большой мягкий ковер, окна от пола до потолка, книжные шкафы. Над столом на стене – целая галерея многочисленных наград и дипломов.

– Расскажите, как прошла ваша неделя, – мягко просит он, откидываясь на спинку кресла, отчего пуговицы белой рубашки натягиваются на его широкой груди. Гидеон так красив, что эта красота отвлекает. Наверное, Оскар не стал бы так настойчиво советовать мне эти сеансы, если бы знал, что мой терапевт вполне уместно смотрелся бы на обложке фитнес-журнала.

– Я переехала в Блоссом-Хилл-хауз.

Его брови ползут вверх, как будто он удивлен и одновременно одобряет услышанное:

– И как у вас дела?

– Я провела там всего пару ночей, но, похоже, маме нравится, что я дома.

– А отцу?

Он нашел больную мозоль и давит на нее. Я пожимаю плечами, не желая останавливаться на этом, но Гидеон давит сильнее:

– Думаете, он не рад, что вы опять дома?

За это время папа не сказал мне и пары слов. Я заметила, что он смотрит на меня как на бомжа, который забрел с улицы. Было бы легко солгать Гидеону, но легко – не всегда правильно. Его мудрость и уверенность, сила и проницательность заставляют меня жаждать его внимания, как жаждет кошка, которая трется об ноги. Я решаю быть откровенной:

– Не думаю, что отец меня любит.

Крупица правды выкатывается изо рта как жемчужина и катится по деревянному полу. Гидеон поднимает ее и разглядывает:

– А что ему в вас не нравится?

– Он считает меня виновной в похищении Оливии. – Я пересказываю подслушанный спор родителей после похищения.

– И вы уверены, что находитесь в ответе за то, что случилось с Оливией?

– Конечно. Я не приставляла нож к ее горлу и не тащила в лес. Но и не вызвала полицию, хотя должна была.

По идее, Гидеон должен оставаться бесстрастным. Но он опускает блокнот и участливо морщится:

– Вы были всего-навсего ребенком.

Я отбрыкиваюсь от его сочувствия, как лошадь, сбрасывающая седло:

– Но я знала, что в экстренных случаях нужно звонить в полицию, и не сделала этого.

– Вы хотели, чтобы ваша сестра исчезла?

– Нет!

Это совершенная правда. Не секрет, что еще до похищения звездой у нас в семье была Оливия, а я – на вторых ролях. Я не возражала и даже радовалась. Но когда она пропала, я оказалась не готова ее заменить – как дублерша, которая не выучила роль. И сколько я ни старалась, у меня никогда не получалось так хорошо, как у Оливии, и отец это понимал.

– Так почему вы не позвонили в полицию? – В голосе Гидеона нет обвиняющих ноток.

– От страха, – я вспоминаю тот ужас, от которого всё внутри цепенеет.

– Значит, это не было сознательным решением – не позвать на помощь?

– Нет.

– Но как тогда вы – или ваш отец – можете винить себя в похищении?

– Сознательное это решение или нет, но мое бездействие позволило тому человеку в маске забрать ее.

– Не согласен. Даже если бы вы сразу позвонили в полицию, нет никакой гарантии, что они нашли бы ее, Кейт.

Я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы удержаться от слез. Слезами прошлое не изменишь. Я уже не та испуганная маленькая девочка. Гидеон наклоняется ближе, словно хочет протянуть руку и дотронуться до меня.

– В любом случае отец считает меня виноватой и ненавидит.

Гидеон что-то помечает в блокноте:

– Вы когда-нибудь обсуждали это с ним?

Я качаю головой.

– Почему?

Я сглатываю ком в горле, мысленно беру лупу и навожу на свои доводы и на толстую корку льда, которой покрылись мои отношения с отцом.

– Боюсь, он не любит меня не только поэтому.

Гидеон – само внимание.

– Продолжайте.