Читаем Не та дочь полностью

Горло сдавлено. Язык кажется слишком толстым. Я до сих пор ощущаю резкий химический привкус кляпа. Я начинаю ощущать собственное тело и опускаю взгляд. Черной футболки и джинсов нет – теперь на мне пижама, мягкая и, похоже, новая. Постепенно понимаю: меня раздели, пока я была без сознания. Я лежу неподвижно, вслушиваясь в себя и проверяя, нет ли ран или боли. Если не считать тошноты и привкуса во рту, всё в порядке. Но когда я думаю о человеке в маске и его руках на моем теле, внутри всё сжимается.

Заставляю себя сохранять спокойствие и пытаюсь разобраться, где я. Комната незнакомая. Пахнет свежей краской. Стены темно-зеленые. Слева приоткрытая дверь, можно разглядеть выложенный плиткой пол и фарфоровое основание раковины. По крайней мере, в моей тюрьме есть ванная. Хотя вряд ли она доступна, пока я прикована наручниками к кровати. В комнате три больших окна в ряд, но мне видно только ярко-голубое небо. Послеполуденный свет режет глаза. Напротив кровати – богато украшенный туалетный столик и комод из дуба с золотистой фурнитурой. В центре комнаты на деревянный паркет постелен большой ковер осенних оттенков. Справа от меня огромный шкаф. Похоже на номер в эксклюзивном бутик-отеле.

В самом дальнем углу – еще одна дверь. Сердце учащенно бьется. Я представляю коридор за ней. Лестничный пролет. Дверь на улицу. Кого-то, кто услышит мой крик. Дергаю цепь, металл впивается в кости. Всё тело трясется. Откидываюсь на кровать, пережидая очередную волну головокружения, и очень медленно оглядываю комнату в поисках оружия. Если сумею освободиться, оно понадобится. С тоской вспоминаю ножик, который сунула в карман джинсов. В комнате ничего подходящего для самозащиты. Ни зеркал, которые можно разбить. Ни стеклянных рамок. Ни лампы, которой можно ударить по голове. Я ни секунды не сомневаюсь, что отсутствие средств самообороны – это не случайность.

Меня держат в доме, значит, недалеко должны быть другие дома. Если закричать очень громко, может услышать сосед, встревожиться и вызвать полицию. Даже если похититель где-то рядом, страх не должен помешать мне попытаться сбежать. Поэтому я делаю глубокий вдох и издаю безумный вопль. Я кричу. Бью наручниками о латунную спинку кровати. Кричу снова, но тут подступает тошнота, я свешиваю голову через край кровати, и меня рвет.

Слышу, как открывается дверь, и так резко поднимаю взгляд, что комната начинает кружиться. Меня опять тошнит. Я вытираю рот тыльной стороной ладони и смотрю на женщину, которая заходит в комнату с деревянным подносом в руках. Ее легко принять за самозванку, выдававшую себя за мою сестру: тоже высокая красивая блондинка. Она молча ставит поднос на прикроватный столик, бросает взгляд на лужицу рвоты и скрывается в ванной. Я ошеломленно смотрю ей вслед, не в силах вымолвить ни слова. Она быстро возвращается с дезинфицирующими салфетками. Я глубоко дышу, пытаясь справиться с головокружением. Она опускается на колени и начинает убирать беспорядок.

– Скоро полегчает, – мягко уверяет она. – Меня после наркотиков тошнило всего день.

Я смотрю на ее светло-русые волосы до талии и фарфорово-голубые глаза. Она так похожа на Оливию. То есть на женщину, которая притворялась Оливией. У нее длинные, почти до бровей, ресницы. Она худая – костлявые плечи, выступающие ключицы и острый подбородок. Очень белая кожа – интересно, когда она в последний раз бывала на солнце. Она убирает испачканные салфетки в тканевый мешочек, который достала из шкафа, и швыряет его к двери. А потом снова поворачивается, глядя на меня с жалостью.

Я смотрю на нее снизу вверх в робкой надежде:

– Оливия?

Она поджимает губы и с сожалением качает головой.

– Брайони.

– Брайони, – я перекатываю ее имя на языке. – Где я?

Она разглаживает руками белое платье с цветочками.

– В твоем новом доме, – она произносит слово «дом» с неприязнью, словно оно мешает во рту, подобно обломанному зубу. Она оглядывается на дверь, и мне кажется, что с той стороны кто-то подслушивает.

Я облизываю пересохшие губы:

– Это секта?

Она почти улыбается:

– Нет.

Я смотрю на нее:

– Но ты здесь не по своей воле?

Она украдкой бросает взгляд на дверь, и меня от страха пробирает дрожь. Она быстро качает головой:

– Я здесь уже семнадцать лет.

У меня отвисает челюсть. Семнадцать лет.

– А тебе сколько?

– Тридцать один.

Она выглядит моложе. Я бы дала ей лет двадцать пять. Значит, Брайони, когда ее привезли сюда, было четырнадцать. Всего на год старше Оливии. Я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок, сердце бешено колотится. Если она за семнадцать лет заточения не сумела сбежать, то каковы мои шансы?

– Давно я здесь? – шепчу я.

– Два дня.

Хватились ли меня за это время? Да и кто будет искать? Я сожгла все мосты. Может пройти не один день, прежде чем кто-нибудь попытается со мной связаться. Я вспоминаю про оставленное письмо. Если родители решат, что я уехала на месяц, станут ли искать? Меня охватывает паника. Резко выпрямляюсь, пытаясь отдышаться.