Судьбы нынешних молодых писателей в условиях стабильности (сколько она продлится ещё — год, десять или двадцать лет?) наверняка будут благополучны, если, как говорится, не залупаться. Что ж, крыша над головой вроде имеется, и компьютер, кое-какая дописательская жизнь, окно в кабинете, чтобы посмотреть на внешний мир, дар воображения. Пиши на здоровье, зарабатывай на пропитание.

Залупаться никто не хочет, это уже (в отличие от 90-х — начала 00-х) не модно.

«Нас обрекли на медленную жизнь и приковали для надёжности цепями», — пел Высоцкий. Большая часть общества живёт в последние годы медленной жизнью, прикованная к ней цепями у кого ощутимого, у кого мизерного благополучия. Люди приспособились, рвать цепи и ускоряться мало кто хочет. И писатели, конечно, тоже.

Интересно, что сами дебютанты 00-х не раз высказывали мысль о том, что новое поколение очень осторожно, опасливо. К примеру, Захар Прилепин («Молодёжь к выходу на пенсию готова»), Андрей Рудалёв («Двадцатилетние «пенсы»), Герман Садулаев («Поколение трусов»). Но они имеют в виду то поколение, что следует за ними. А вот заметка поэтессы Екатерины Цыбиной (более известной сегодня как Катерина Кюне), опубликованная в газете «Литературная Россия» в середине 2005 года. Примерно двадцатилетняя в то время Цыбина говорит о своих сверстниках:

«Обсуждая некоторые события, мы с другом заподозрили, что труслив он, наш брат современный писатель. И чтобы проверить своё подозрение, поставили небольшой эксперимент.

Сочинили обращение к властям и правительствам с требованием всеобщих «мира, свободы и справедливости немедленно!» и, полные революционного энтузиазма, отправились проводить агитацию. Общежитие Литературного института, вечер, мы всем встречным объясняем свою затею в надежде подсунуть лист с каракулями и получить автограф. Не тут-то было! В лучшем случае, потенциальные писатели, туманно поводя глазами, как Б.Б. Гребенщиков — «Ах, сестра, ты не поймёшь моей вселенской тоски», бормочут какую-то невнятицу, что-то о самосовершенствовании, с которым надо бы разобраться, прежде чем переходить к глобальному. Пускаются в пространные рассуждения о принципиальной невозможности что-либо изменить, за которыми явно видна пара вопросов: «А чё я? А чё мне за это будет?» Кто-то даже про Колыму вспоминает… Вот тебе на! Никто никого на баррикады не зовёт, за идею умирать не предлагает, всё до крайности невинно — подпиши бумажку, где сказано «я хочу мира, свободы и справедливости» — и иди, ешь свои рисовые котлетки, самосовершенствуйся. <…> В итоге подписались двое.

В своё время Велимир Хлебников, не имея на то никаких разумных (в понимании большинства) оснований, не боялся называть себя Председателем земного шара. Эдуард Лимонов (человек совершенно другого уровня таланта) в 60-е годы, едва приехав в Москву из Харькова, гордо декларировал: «Мы — национальный герой!» А оказалось, что сегодняшний потенциальный писатель не просто на что-нибудь этакое не способен, он вообще боится что-либо сделать и даже сказать! <…> Может ли человек, не имеющий смелости сказать, что он выступает за мир, свободу и справедливость (ну или, в конце концов, против них), написать что-нибудь значимое?

Грустно как-то…»

Впрочем, сложно гадать о будущем, да и опасно, тем более о будущем отдельных писателей. Всё может случиться, а писатели (те, что пережили молодость), как правило, живут долго. Льву Толстому и преклонный возраст не мешал быть диверсантом со взрывчаткой.

Дебютантам 00-х сегодня по двадцать — сорок лет. В 70-е в таком возрасте, как правило, к журналам и издательствам ещё не подпускали, а сегодня некоторых из молодых, написавших одну-другую не очень удачную книгу, критики (в основном, их же ровесники) успели объявить исписавшимися, чуть ли не похоронить… В общем-то, такая категоричность имеет право на существование: писателей следует раздражать. Раздражённый писатель способен написать что-то, что раздражит читателей. Нужно раздражаться. Слишком беспробудна сегодня снулая апатия, слишком ничтожна креветочная суета. Но жизнь встряхнёт общество, встряхнёт достаточно скоро, и, мне кажется, очень грубо. Лучше, если литература общество к этой встряске подготовит — не так больно будет, наверное.

Июль — октябрь 2009 г.

Летописец печальных времён

Борис Екимов для меня — образец писателя-летописца. Такие писатели не гонятся за литературной модой, они редко берут для своих произведений (а в основном это рассказы, большинство из которых связаны одной темой, одними героями) какие-нибудь крайние ситуации (драки, убийства, нервные срывы); им редко сопутствует шумный успех. Но они делают, на мой взгляд, очень важное дело: запечатлевают в литературе время, его приметы, его сложность.