Читаем Назначенье границ полностью

— Тогда, после границы… ты так злился поначалу, потому что сразу понял, что с тобой будет?

— Да. И еще потому, что сказал Аттиле, что мог бы, наверное, остаться вот так… если бы это служило какой-то цели. Сам себе накаркал, получается, трех дней не прошло, — командующий коротко рассмеялся, — Так огорчился, представляешь, что не сразу вспомнил, что слова-то произносил ты… А, когда вспомнил, понял, что ничего еще не определено и решение, при необходимости, можно выгодно продать — как видишь, так оно и вышло.

Помолчал…

— Я бы не стал тебя вводить в заблуждение, но я представить себе не могу, во что нам может обойтись война с армией одержимых. Даже если помощь от Маркиана придет вовремя… А ведь все наши соседи никуда не исчезнут, даже если мы разобьем Аттилу, а потери мы восполняем… ну, ты сам знаешь. Лучше как сейчас. Надежнее.

Майориан покачал головой… командующий «огорчился», осознав, где — по милости одного словоохотливого дурака — проведет следующую тысячу лет. И обрадовался, когда понял, что из этого тоже можно извлечь практическую пользу. Что тут можно сказать?

— Будешь мне оттуда помогать.

— Буду, конечно, — патриций не добавляет «если смогу», это не вопрос возможности — только времени, ума, терпения. Наверняка есть какой-нибудь способ.

Сделал еще несколько шагов, и исчез в солнечном квадрате дверей, будто растворился.

Майориан провел рукой по лицу. Что-то нужно было делать. Куда-то идти. Воевать. Покупать чуму у совы и ее хозяйки — видимо, за ту же монету. Жить.

— Ничего не бойся, — сказала деревянная статуя за его спиной. В этот раз она так и осталась статуей, только насмешливый прищур, кажется, не был работой резчика, — твой друг не умеет просить. И не умеет брать даром. Но сделки он понимает, вот ему и предложили сделку. Хорошую сделку, поверь мне. Ему понравится.

— Чтоб вы провалились, — от души пожелал Майориан, и для верности уточнил: — все.

«И пока Лев говорил, а вид его и одежды — все внушало почтение, Аттила стоял и смотрел на него в молчании, будто погрузившись в глубокую задумчивость. И вот! Внезапно по правую и по левую руку Льва возникли апостолы Петр и Павел в епископском облачении. Над головой его простерли они вперед мечи и угрожали Аттиле смертью, если не послушается он папского приказа. И оттого умирился Аттила, что прежде в ярости своей был подобен безумцу. По заступничеству Льва, немедля пообещал он заключить мир на долгое время, и отошел за Дунай…»

— Действительно уходит… даже не верилось. Что, ты думаешь, подействовало?

— Наверное, все вместе. Голод, чума, потери, невозможность управлять своими изнутри, страх повторить судьбу Алариха, ну а Лев был просто последней каплей…

— Апостолы, скорее уж…

— Да… за речку можешь не возвращаться. Ты уволен из армии. Поедешь домой. И не домой в Равенну, а домой в самое дальнее из владений твоей семьи.

— Шутка не удалась, — Майориан все же хмыкнул, ровно над тем, что пошутить у собеседника не получилось — не удивил, не напугал.

— Я не шучу. Ты уезжаешь завтра. Это нужно было сделать раньше, но я опасался, что Аттила не уйдет…

— За что?!

— Допустим, на тебя пожаловалась моя жена, — консул улыбнулся. — Только сейчас пожаловалась. Или даже раньше, но я — в интересах дела — мог и подождать. Ты уедешь и будешь ругать меня и то, как я с тобой обошелся, на всех перекрестках и очень громко.

— Можно… по какой-нибудь другой причине? — Майориан отвел глаза, уставился на стену, вздохнул.

…Тогда все казалось простым и понятным; и сначала — и после, все равно понятным. Глупая ошибка, на редкость глупая, но не более того.

Оказываясь в Равенне, он считал своим долгом навещать жену командующего в отсутствие супруга. Времена нынче неспокойные — а когда они были спокойными, он родился, когда вокруг уже гудел шторм, тридцать лет прошло, а тише не стало — а женщине, муж которой вечно в отлучках, одной нелегко. Ей самой так приятнее, да и люди пусть видят, пусть имеют в виду, что вот сюда соваться не стоит. Никому. Никогда.