Читаем Наследство полностью

Пятого вечером мы не пили, поэтому утро шестого января выдалось неплохим, небо было синим, встречи перед обедом прошли успешно. Может, вообще бросить пить? Может, мне как раз этого не хватает? В обед позвонила Тале. Накануне вечером она встречалась с подругой, у которой отношения с семьей тоже были непростые, с кем-то вроде моей Клары. Они с подружкой разговаривали и злились, поражаясь тому, как родственники, в свое время взявшие на себя обязанность организовывать семейные встречи и обьявившие себя главами семьи, потому что они взрослые и в их руках власть, теперь не желали передавать эту власть, не желали освободить своих детей и не обращали внимания на боль, которую причиняли другим. Тале с подружкой решили протестовать, хватит потакать и плыть, и придя домой, они написали родственникам мейлы. Тале отправила мейл Астрид и Осе, и то же самое письмо послала по почте моей матери, потому что электронной почты у той не было. Мне Тале тоже прислала этот текст, но поменять ничего уже было нельзя – мейлы своим теткам она отправила. Через минуту я уже читала письмо Тале.

Бабушке Инге, Астрид и Осе.

Недавно моя мама выступила в вашем присутствии со смелым признанием, однако ваше отношение к ее признаниям вынуждает меня рассказать, что я, как дочь своей матери и внучка Инги и Бьорнара, чувствую.

Я видела маму сломленной, насколько можно сломать человека, не доводя его до смерти. Лишь немногие в таком состоянии способны подняться и идти дальше. Я видела, как мучительно мама пытается ужиться с собственным прошлым. Я видела, как мама прячет свою боль, чтобы не заразить ею нас, детей. Я видела, как мама прячется – в алкоголе, в литературе, как сбегает от действительности, от воспоминаний. Я видела, что мама не может заснуть трезвой, что ночь пугает ее, что сон пугает ее, что она боится утратить контроль над собой. Я видела, как мама работает, работает, работает.

Я видела, как мама все время силится понять.

Я видела, как она говорит: прости, это я виновата, а не ты. Я хочу, чтобы вы избавили меня от позора подобно тому, как она жаждала, чтобы избавили и ее. Я видела, как мать бьется, старается, надеется и отчаивается.

Я видела бабушку с дедушкой и чувствую себя лгуньей. Я видела, как они делают вид, словно ничего не произошло, и сама вела себя так же. Я стыжусь себя.

Но я и понятия не имела, насколько глубокие корни пустила эта ложь и насколько далеко вы готовы зайти, чтобы сберечь ее. Сейчас я стала свидетельницей того, как вы всеми мыслимыми способами отрицаете прошлое, определившее всю мамину, а значит, и мою жизнь. Я стала свидетельницей того, как вы не воспринимаете эту историю всерьез. Это не укладывается у меня в голове и приводит в ярость. Эти чувства вызваны не только обидой за маму – вы отвергаете и мои чувства, мое прошлое: я видела, как она бьется, видела ее одиночество, ее раны, ее тоску и ее уязвимость.