Читаем Наследство полностью

А мать в ответ вспылила и набросилась на нее, совсем как четвертого января у аудитора, и осыпала упреками: «Что ты такое несешь? Ты на что намекаешь? Неужели ты подозреваешь отца в таких ужасных поступках?!»

Астрид, наверное, пришлось непросто. Матери тоже пришлось непросто. Сколько же было поставлено на кон, если мать готова была тотчас же перейти в нападение, если она не только защищалась, как у аудитора, но и ни единого раза за последние двадцать три года не обратилась ко мне с очевидной просьбой: расскажи мне, что, по-твоему, с тобой произошло. Нет, вместо этого мать паниковала и инстинктивно нападала. Значит, вся ее жизнь держалась на этой лжи, и отнять у человека ложь – значит одновременно отнять и счастье? Но нет, для матери это была не ложь, потому что она сама в это не верила, она все знала, но как выглядела бы ее жизнь, если мою историю все узнают и поверят ей? Вот этого-то она и боялась.

Бедная мать – столько лет страшилась она, что то, о чем нельзя упоминать, утянет меня на дно. Но этого не произошло, со мной все было в порядке, и ее страх, что я погибну, уступил место другому страху – что то, о чем нельзя упоминать, выплывет наружу, что я вспомню собственное прошлое. А потом в ее жизни наступил момент, когда знание о моем прошлом стало выгодным – это случилось, когда в ней пылала страсть к Рольфу Сандбергу. Тогда ей захотелось развестись с отцом и переехать к Сандбергу, и тогда она спросила меня: «Не делал ли отец с тобой чего-нибудь странного, когда ты была маленькой?»

О чем она толкует, я не поняла. Мы сидели в столовой в педучилище, куда поступила мать, и мне так отчетливо все запомнилось: о чем это она? И почему ее слова будто обожгли меня? «Нет», – ответила я.

А потом у матери и Рольфа Сандберга что-то разладилось, мать вернулась к отцу – а что ей оставалось делать? – и снова начала бояться, что то, о чем нельзя упоминать, выплывет наружу, что я вспомню собственное прошлое, потому что тогда получается, что она живет с преступником. К тому же теперь она еще и боялась, что сама посеяла во мне зерно сомнения своим вопросом – не делал ли отец с тобой чего-нибудь странного, когда ты была маленькой?

Мать боялась, вечно боялась. Вытягивали хвост – застревал нос.

А потом я вышла замуж, родила детей, и материнский страх, отцовский страх отступили, им казалось, опасность миновала, а затем моей старшей дочери исполнилось пять лет, я начала подозревать, что ее отец прокрадывается по ночам к ней в детскую, я влюбилась в женатого мужчину и развелась и чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. И вот однажды на рождественском ужине я сказала, что, наверное, пора мне обратиться к психологу, когда отец, голосом, которого боялись все в семье, особенно мать, отрезал: «Никаких психологов!» Мне так отчетливо это запомнилось: о чем это он? И почему его слова будто обожгли меня?

Я принялась писать одноактную пьесу о любви, меня начали преследовать странные приступы боли, и я проверила, что именно я успела написать перед приступами. «Он трогал меня как врач, он трогал меня как отец». Это обрушилось на меня лавиной, поразило меня, подобно инфаркту, накрыло меня, словно обморк. Я все поняла, и все встало на свои места, это было жутко и невыносимо, мне казалось, что я умираю, но я не умерла, в какой-то степени мне удалось вынести это, потому что человек так удачно устроен, что забытое, ужасное и невыносимое всплывает как раз в тот момент, когда ты готов к нему. Придя в сознание, я позвонила Астрид, голова кружилась, мир распадался на куски, и я позвонила матери, руки тряслись, и мир распадался на куски, мать приехала ко мне и увидела, что я лежу на полу в судорогах, и сказала: «Теперь я понимаю, что нельзя молчать о подобных вещах». Она поговорила с отцом, и они уехали на дачу, на Валэр, и отец сорвался, и запил, и спросил мать: «А если я скажу, что действительно это сделал – что тогда?»