Читаем На школьном дворе полностью

— А-а-а-а! — закричала она. — Это Минька Федосеев! Ну, погоди, Минька, теперь твои родители узнают, какого хулигана воспитывают, какая личность у них в доме растет!

«Личность» истекала слезами, не в силах вымолвить слова, а тетя Валя трясла ее за плечо и продолжала греметь:

— Ты думаешь, тебя во второй класс теперь пустят?! У нас, брат, в школе таких не учат. Вот пойди да так и скажи своим родителям!

Напоследок тетя Валя еще разок шлепнула веником «личность», и та улетела вслед за остальными, а тетя Валя вернулась на свое место. Во дворе вдруг воцарилась такая тишина, что Инне показалось, будто недавний шабаш ей только привиделся. Первой нарушила молчание Альбина. Она пожала узенькими плечами и пробормотала:

— Просто идиоты какие-то!

— Психи! — вздохнул Демьян и проверил, не торчит ли из кармана его брюк капроновый чулок.

Тетя Валя посмотрела на обоих долгим взглядом, но промолчала. Улыбаясь, Инна спросила ее:

— Что это они? Меня за чью-то невесту приняли?

Тетя Валя предпочла скрыть от Инны правду.

— Да за какую там невесту! — отмахнулась она. — Просто делать им нечего, вот и хулиганничают.

Наступила пауза. Ваня и Томка плотно молчали, как будто их здесь и не было, и лишь глазели на Инну. Наконец тетя Валя осмелилась спросить:

— А вы по какому делу к Даниле Акимовичу или так... просто знакомая?

Инна была готова к такому вопросу.

— Да отчасти по делу... Но вообще-то мы немного знакомы с Бурундуком.

Видя, что «невеста» к откровенности не склонна, тетя Валя сочла бестактным проявлять и дальше свое любопытство. Зато когда Инна спросила ее, работает ли она при школе, тетя Валя в свое удовольствие поработала языком.

— Я-то? А как же! Я ведь тут за все про все: я и сторож, я тут и уборщица, а зимой еще вроде как половина истопника. Истопником мой муж по совместительству работает (основная у него на промкомбинате), а я ему помогаю. — И тетя Валя продолжала говорить о том, что отопление у них до сих пор печное, тогда как в других школах уже наладили центральное, она с какой-то непонятной гордостью сообщила, как много в школе печей, да как трудно их истопить еще затемно, чтобы к началу уроков было тепло, да как трудно натаскать еще с вечера охапки дров к печам, особенно на второй этаж, да как трудно...

Инна терпеливо ждала, когда тетя Валя приостановится, чтобы перевести дух, и как только это произошло, прервала ее вопросом:

— Скажите, а в этом доме кроме вас сейчас кто-нибудь живет?

— Да считайте, что все разъехались. Только и живет одна... Ядвигой Михайловной звать. Пенсионерка давно.

— А с ней можно сейчас поговорить?

Тетя Валя поднялась.

— Пойду узнаю, какое у нее сейчас настроение. Она ведь старенькая, голова уже не та. А как сказать-то ей про вас?

Инне очень не хотелось снова врать, но она пересилила себя.

— Передайте, что знакомая Бурундука — Инна Сергеевна.

Тетя Валя ушла и скоро вернулась, улыбаясь.

— Пожалуйте! Их превосходительство вас просят.

Инна поднялась на крыльцо и очутилась в сенях, куда справа и слева выходили двери, обитые войлоком. Тетя Валя распахнула левую дверь и ввела Инну в небольшой коридор, куда тоже выходили обитые войлоком двери.

— В этом коридоре у нас холостые да одинокие живут, — пояснила она. — А весь остальной дом семейными заселен, там у нас условия получше; хоть маленькие, но двухкомнатные квартирки, даже с кухоньками, а тут одна большая кухня на всех.

Тетя Валя постучала костяшками пальцев в косяк одной из дверей.

— Войдите! — послышалось за дверью, и обе женщины очутились в комнате бывшей учительницы.

— Вот, Ядвига Михайловна, гражданочка, о которой я говорила. — Сказав это, тетя Валя ушла, тихонько прикрыв дверь.

Комната была небольшая и обстановка в ней небогатая: справа железная кровать, похожая на больничную койку, слева старомодный дешевый шкаф, называвшийся когда-то «славянским», за ним — узкий столик, накрытый скатертью, на столике — книга, на книге — очки. А у самого окна, высокой спинкой к нему, стояло явно старинное кресло. Инна назвала бы его «вольтеровским», если бы знала, как вольтеровское кресло выглядит.

Посреди комнаты стояла сама ее хозяйка. Ей можно было бы дать лет под девяносто, если смотреть только на ее лицо: на глубоко запавшие темные глаза под кустистыми с проседью бровями, на бескровные губы, на хрящеватый, с горбинкой, нос...

Но держалась она прямо, вскинув голову, хотя и опиралась на палку, и волосы у нее были пышные, только совсем белые, в отличие от бровей.

— Милости просим, — сказала она отчетливым голосом. — Присаживайтесь!

Инна села на стул, втиснутый между шкафом и столиком. Хозяйка опустилась в свое кресло.

— Так что вас привело ко мне, дорогая?

Инна давно придумала, что ей говорить. Она сказала, что в Иленске она проездом, собиралась повидаться с Данилой Акимовичем, которого знает с детства, но не застала его. Услышав, что Ядвига Михайловна много лет проработала с Данилой Акимовичем, она захотела спросить ее, как он теперь живет.

Ядвига Михайловна усмехнулась бесцветными губами и заговорила, продолжая улыбаться, словно вспоминая что-то веселое.