Я лежала в постели, ожидая прихода сна, зная, что это будет не скоро, и надеясь на то, что сегодня меня не посетит ставший уже привычным ночной кошмар. Какое же это было облегчение – сознавать, что наконец-то наш дом освободился от этой горы улик. Пусть полиция приходит завтра же, они не найдут ничего инкриминирующего. Все, что нас связывало с Полом Ханниганом, покоилось на глубине в тысячу футов, в темных лабиринтах штолен.

Или, пожалуй, почти все.

Я ведь сохранила водительское удостоверение Пола Ханнигана. Я спрятала его в своей «потайной шкатулке» в нижнем ящике комода, вместе с фотографиями отца, о которых мама не догадывалась, моим больничным идентификационным браслетом и рисунком мыши с петлей на шее.

Я и сама не знаю, почему вдруг решила сохранить водительское удостоверение, несмотря на риск, невзирая на то, что мама пришла бы в бешенство, узнай она о моей безумной выходке. Я знала только одно: мне хотелось оставить зримое свидетельство того, что события той ночи были реальностью. Я хотела иметь доказательство. Доказательство того, что человек действительно вломился в наш дом в день моего шестнадцатилетия и что мы с мамой действительно убили его.

Я думаю, мне хотелось иметь трофей.

31

Наступил май, с его день ото дня усиливающимся зноем и безоблачным голубым небом. После необычайно мягкой зимы это была самая жаркая весна на моей памяти, когда столбик термометра упорно зависал на тридцатиградусной отметке. В новостях бесконечно говорили о глобальном потеплении, о том, как неузнаваемо меняется климат, свидетельством чего были сильные снегопады в Турции, пыльные бури в Австралии, катастрофические наводнения в Центральной Европе. Один из знаменитых погодных обозревателей, расхаживая взад-вперед перед своими компьютерными картами, воскликнул: «Можете выбросить в окно свои учебники по географии! С сегодняшнего дня мир кардинально изменился! Погода сошла с ума! Повсюду сплошные аномалии! Все меняется…»

Словно получив условный сигнал, палисадник вдруг взорвался пышным цветением, и я, хоть и не испытывала симпатий к мистеру Дженкинсу, не могла не восхититься его чувством цвета, этим поистине божьим даром. Усыпанные белыми цветами роскошные кусты чубушника выгодно подчеркивали яркую голубизну цеанотуса, золотистые маки вплетались в красную валериану деликатной вышивкой, кремовые лианы альпийской дриады словно подпевали сочной желтизне древовидного пиона – вроде бы и зеркальное отражение, но не точная копия. Но самым ярким пятном был цветник с люпинами, настоящее буйство красок, напомнившее мне разноцветные стеклышки в калейдоскопе, которым мы заигрывались в детском саду.

Я восхищалась мастерством мистера Дженкинса, но восхищалась со стороны. По мере возможности я старалась держаться от палисадника как можно дальше. Даже при том, что овальный розарий утопал в розовых цветах и кусты казались одним огромным букетом, который стелился по траве подолом роскошного платья, зрелище по-прежнему вселяло в меня ужас. Для кого-то эти розы были символом любви, мне же они навевали лишь мысли о смерти. Как выглядит лицо Пола Ханнигана теперь, после того, как две-три недели пролежало в земле? И не продукты ли разложения трупа вызвали такое пышное цветение?

В доме становилось невыносимо жарко, но стоило нам открыть окна, чтобы впустить хотя бы немного свежего воздуха, как нас одолевали мухи. Даже при закрытых окнах некоторые особи все-таки находили лазейки и проникали внутрь. Я приспособилась бить их скрученным кухонным полотенцем и по вечерам удовлетворенно оценивала результаты своего труда – кучки крохотных черных трупиков под окном гостиной.

Жара набирала обороты, била все рекорды. Я ходила по дому в шортах и самых откровенных топиках, какие только могла найти. Я терпеть не могла так оголяться, выставляя на обозрение бедра и жирный живот, который, если его не втягивать, нависал над ремнем. Но в такую удушающую, липкую жару трудно было даже помыслить о том, чтобы надеть джинсы или рубашку.

Я купила маленький ручной вентилятор, который подносила к лицу в те дни, когда, казалось, из дома был выкачан весь кислород и даже самое глубокое дыхание не приносило облегчения. Осиное жужжание вентилятора ужасно раздражало миссис Харрис, но теперь она боялась говорить мне что-либо и старалась делать вид, будто ее это вовсе не беспокоит. На ее уроках я намеренно включала вентилятор, даже если в нем не было особой необходимости, просто чтобы ее позлить.

От жары у меня случился сильнейший приступ сенной лихорадки. Я не могла дышать через нос, глаза постоянно слезились. Каждый день, после полудня, начиналась пульсирующая головная боль. И вот как раз в такой подходящий момент, когда жара и сенная лихорадка достигли своего апогея, Роджер и миссис Харрис решили устроить мне пробные экзамены.